Неточные совпадения
Она
ушла. Стоит Евгений,
Как будто громом поражен.
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружен!
Но шпор незапный звон раздался,
И муж Татьянин показался,
И здесь героя моего,
В
минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго… навсегда. За ним
Довольно мы путем одним
Бродили по свету. Поздравим
Друг друга с берегом. Ура!
Давно б (не правда ли?) пора!
Да и в словесных науках они, как видно, не далеко
уходили…» — Тут на
минуту Кошкарев остановился и сказал: — В этом месте, плут… он немножко кольнул вас.
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую
минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже
уйти прочь.
Он пошел к Неве по В—му проспекту; но дорогою ему пришла вдруг еще мысль: «Зачем на Неву? Зачем в воду? Не лучше ли
уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, — зарыть все это и дерево, пожалуй, заметить?» И хотя он чувствовал, что не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту
минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
И сказывал Митрей, что Миколай загулял, пришел домой на рассвете, пьяный, дома пробыл примерно десять
минут и опять
ушел, а Митрей уж его потом не видал и работу один доканчивает.
Может быть, он бы с удовольствием бросил все и
ушел, но в настоящую
минуту это было почти невозможно; это значило прямо сознаться в справедливости взводимых на него обвинений и в том, что он действительно оклеветал Софью Семеновну.
— Говорил? Забыл. Но тогда я не мог говорить утвердительно, потому даже невесты еще не видал; я только намеревался. Ну, а теперь у меня уж есть невеста, и дело сделано, и если бы только не дела, неотлагательные, то я бы непременно вас взял и сейчас к ним повез, — потому я вашего совета хочу спросить. Эх, черт! Всего десять
минут остается. Видите, смотрите на часы; а впрочем, я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя женитьба-то, в своем то есть роде, — куда вы? Опять
уходить?
— Совершенно. Все три раза наяву. Придет, поговорит с
минуту и
уйдет в дверь; всегда в дверь. Даже как будто слышно.
Раскольников молчал и пристально, твердо смотрел на Порфирия. Разумихин мрачно нахмурился. Ему уж и прежде стало как будто что-то казаться. Он гневно посмотрел кругом. Прошла
минута мрачного молчания. Раскольников повернулся
уходить.
Раскольников сказал ей свое имя, дал адрес и обещался завтра же непременно зайти. Девочка
ушла в совершенном от него восторге. Был час одиннадцатый, когда он вышел на улицу. Через пять
минут он стоял на мосту, ровно на том самом месте, с которого давеча бросилась женщина.
Петр Петрович оказался настолько умен, чтобы тотчас же объяснению поверить. Он, впрочем, решил через две
минуты уйти.
Ушли все на
минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую
минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
В эту
минуту прибыли вы (по моему зову) — и все время у меня пребывали потом в чрезвычайном смущении, так что даже три раза, среди разговора, вставали и спешили почему-то
уйти, хотя разговор наш еще не был окончен.
Если б возможно было
уйти куда-нибудь в эту
минуту и остаться совсем одному, хотя бы на всю жизнь, то он почел бы себя счастливым.
— Как можно говорить, чего нет? — договаривала Анисья,
уходя. — А что Никита сказал, так для дураков закон не писан. Мне самой и в голову-то не придет; день-деньской маешься, маешься — до того ли? Бог знает, что это! Вот образ-то на стене… — И вслед за этим говорящий нос исчез за дверь, но говор еще слышался с
минуту за дверью.
С полгода по смерти Обломова жила она с Анисьей и Захаром в дому, убиваясь горем. Она проторила тропинку к могиле мужа и выплакала все глаза, почти ничего не ела, не пила, питалась только чаем и часто по ночам не смыкала глаз и истомилась совсем. Она никогда никому не жаловалась и, кажется, чем более отодвигалась от
минуты разлуки, тем больше
уходила в себя, в свою печаль, и замыкалась от всех, даже от Анисьи. Никто не знал, каково у ней на душе.
Захар
ушел, но чрез
минуту воротился с исписанной и замасленной тетрадкой и клочками бумаги.
Захар
ушел, а Обломов погрузился в размышления. Чрез несколько
минут пробило еще полчаса.
Но ему не было скучно, если утро проходило и он не видал ее; после обеда, вместо того чтоб остаться с ней, он часто
уходил соснуть часа на два; но он знал, что лишь только он проснется, чай ему готов, и даже в ту самую
минуту, как проснется.
Ревность его в эти несколько
минут, особенно по тому румянцу, который покрыл ее щеки, когда она говорила с Весловским, уже далеко
ушла. Теперь, слушая ее слова, он их понимал уже по-своему. Как ни странно было ему потом вспоминать об этом, теперь ему казалось ясно, что если она спрашивает его, едет ли он на охоту, то это интересует ее только потому, чтобы знать, доставит ли он это удовольствие Васеньке Весловскому, в которого она, по его понятиям, уже была влюблена.
Еще в ту самую
минуту как он
уходил, я хотела воротить его и сказать ему, но раздумала, потому что было странно, почему я не сказала ему в первую
минуту.
Место, где она была, показалось ему недоступною святыней, и была
минута, что он чуть не
ушел: так страшно ему стало.
Если он при этом известии решительно, страстно, без
минуты колебания скажет ей: брось всё и беги со мной!» — она бросит сына и
уйдет с ним.
В дождь и слякоть принужден он бегать по дворам; в бурю, в крещенский мороз
уходит он в сени, чтоб только на
минуту отдохнуть от крика и толчков раздраженного постояльца.
Гости
ушли; мы остались вдвоем, сели друг противу друга и молча закурили трубки. Сильвио был озабочен; не было уже и следов его судорожной веселости. Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола. Прошло несколько
минут, и Сильвио прервал молчание.
Около полуночи, после скучной игры с Варавкой и матерью в преферанс, Клим
ушел к себе, а через несколько
минут вошла мать уже в лиловом капоте, в ночных туфлях, села на кушетку и озабоченно заговорила, играя кистями пояса...
Лидия
ушла, а через несколько
минут явилась в саду, оживленно разговаривая со Спивак, и Клим слышал ее вопрос...
Испуг, вызванный у Клима отвратительной сценой, превратился в холодную злость против Алины, — ведь это по ее вине пришлось пережить такие жуткие
минуты. Первый раз он испытывал столь острую злость, — ему хотелось толкать женщину, бить ее о заборы, о стены домов, бросить в узеньком, пустынном переулке в сумраке вечера и
уйти прочь.
И, являясь к рыжему учителю, он впивался в него, забрасывая вопросами по закону божьему, самому скучному предмету для Клима. Томилин выслушивал вопросы его с улыбкой, отвечал осторожно, а когда Дронов
уходил, он, помолчав
минуту, две, спрашивал Клима словами Глафиры Варавки...
— Содом и Гоморра! — дурашливо поздоровался он, встряхнув руку Самгина, заглядывая под очки его. Настроенный весело, он в пять
минут сообщил, что из прокуратуры его «попросили
уйти» и что он теперь «свободный мальчик».
— Так как почтенный оратор говорит не торопясь, но имеет, видимо, большой запас фактов, а факты эти всем известны, я же располагаю только пятью
минутами и должен
уйти отсюда, — так я прошу разрешить мне высказаться.
Он снова улыбался своей улыбочкой, как будто добродушной, но Самгин уже не верил в его добродушие. Когда рабочий
ушел, он несколько
минут стоял среди комнаты, сунув руки в карманы, решая: следует ли идти к Варваре? Решил, что идти все-таки надобно, но он пойдет к Сомовой, отнесет ей литографированные лекции Ключевского.
Выбрав удобную
минуту, Клим
ушел, почти озлобленный против Спивак, а ночью долго думал о человеке, который стремится найти свой собственный путь, и о людях, которые всячески стараются взнуздать его, направить на дорогу, истоптанную ими, стереть его своеобразное лицо.
И вдруг, взглянув на сына, она отодвинулась от него, замолчала, глядя в зеленую сеть деревьев. А через
минуту, поправляя прядь волос, спустившуюся на щеку, поднялась со скамьи и
ушла, оставив сына измятым этой сценой.
Лидия промолчала. Самгин посидел еще несколько
минут и, сухо простясь,
ушел. Он был взволнован, но подумал, что, может быть, ему было бы приятнее, если б он мог почувствовать себя взволнованным более сильно.
— Конечно, — согласился Безбедов, потирая красные, толстые ладони. — Тысячи — думают, один — говорит, — добавил он, оскалив зубы, и снова пробормотал что-то о барышнях. Самгин послушал его еще
минуту и
ушел, чувствуя себя отравленным.
Клим чувствовал, что мать говорит, насилуя себя и как бы смущаясь пред гостьей. Спивак смотрела на нее взглядом человека, который, сочувствуя, не считает уместным выразить свое сочувствие. Через несколько
минут она
ушла, а мать, проводив ее, сказала снисходительно...
Выбрав удобную
минуту, Клим пожаловался на усталость и
ушел, брат, сопровождая его, назойливо допрашивал...
— Я на
минуту загляну к сыну, — сказала Спивак,
уходя. Корвин вынул из кармана жилета золотые часы.
Снова стало раздражающе скучно, и, посидев еще несколько
минут, Клим решил
уйти, но, провожая его, Прейс сказал вполголоса, тоном извинения...
Это прозвучало так обиженно, как будто было сказано не ею. Она
ушла, оставив его в пустой, неприбранной комнате, в тишине, почти не нарушаемой робким шорохом дождя. Внезапное решение Лидии уехать, а особенно ее испуг в ответ на вопрос о женитьбе так обескуражили Клима, что он даже не сразу обиделся. И лишь посидев минуту-две в состоянии подавленности, сорвал очки с носа и, до боли крепко пощипывая усы, начал шагать по комнате, возмущенно соображая...
С Верой Петровной она поздоровалась тоже небрежно,
минут пять капризно жаловалась на скуку монастыря, пыль и грязь дороги и
ушла переодеваться, укрепив неприятное впечатление Клима.
Варвара молча кивала головой, попросив чаю,
ушла к себе, а через несколько
минут явилась в черном платье, причесанная, с лицом хотя и печальным, но успокоенным.
Этот парень все более не нравился Самгину, весь не нравился. Можно было думать, что он рисуется своей грубостью и желает быть неприятным. Каждый раз, когда он начинал рассказывать о своей анекдотической жизни, Клим, послушав его две-три
минуты, демонстративно
уходил. Лидия написала отцу, что она из Крыма проедет в Москву и что снова решила поступить в театральную школу. А во втором, коротеньком письме Климу она сообщила, что Алина, порвав с Лютовым, выходит замуж за Туробоева.
В ярких огнях шумно ликовали подпившие люди. Хмельной и почти горячий воздух, наполненный вкусными запахами, в
минуту согрел Клима и усилил его аппетит. Но свободных столов не было, фигуры женщин и мужчин наполняли зал, как шрифт измятую страницу газеты. Самгин уже хотел
уйти, но к нему, точно на коньках, подбежал белый официант и ласково пригласил...
Около полуночи Клим незаметно
ушел к себе, тотчас разделся и лег, оглушенный, усталый. Но он забыл запереть дверь, и через несколько
минут в комнату влез Дмитрий, присел на кровать и заговорил, счастливо улыбаясь...
Хотелось, чтоб ее речь, монотонная — точно осенний дождь, перестала звучать, но Варвара украшалась словами еще
минут двадцать, и Самгин не поймал среди них ни одной мысли, которая не была бы знакома ему. Наконец она
ушла, оставив на столе носовой платок, от которого исходил запах едких духов, а он отправился в кабинет разбирать книги, единственное богатство свое.
Миша позвал к чаю, Марина и парижанин
ушли, Самгин остался и несколько
минут шагал по комнате, встряхивая легкие слова парижанина. Когда он пришел к Безбедову, — Марина разливала чай, а Турчанинов говорил Валентину...
Подождав несколько
минут, Самгин решил
уйти, но, когда он вышел в прихожую, — извне в дверь застучали, — звонок прозвучал судорожно, выбежал Морозов, держа руку в кармане пиджака, открыл дверь.
«Говорит, как деревенская баба…» И вслед за этим почувствовал, что ему необходимо
уйти, сейчас же, — последними словами она точно вытеснила, выжала из него все мысли и всякие желания. Через
минуту он торопливо прощался, объяснив свою поспешность тем, что — забыл: у него есть неотложное дело.