Неточные совпадения
Соня
упала на ее
труп, обхватила ее руками и так и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд. Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще были в костюмах: один в чалме, другая в ермолке с страусовым пером.
Не к добру повела корысть козака: отскочила могучая голова, и
упал обезглавленный
труп, далеко вокруг оросивши землю.
— Примеч. авт.] Иные, еще обросшие листьями внизу, словно с упреком и отчаянием поднимали кверху свои безжизненные, обломанные ветви; у других из листвы, еще довольно густой, хотя не обильной, не избыточной по-прежнему, торчали толстые, сухие, мертвые сучья; с иных уже кора долой
спадала; иные наконец вовсе повалились и гнили, словно
трупы, на земле.
Кабанов. Хорошо тебе, Катя! А я-то зачем остался жить на свете да мучиться! (
Падает на
труп жены.)
Мы знаем, как природа распоряжается с личностями: после, прежде, без жертв, на грудах
трупов — ей все равно, она продолжает свое или так продолжает, что
попало — десятки тысяч лет наносит какой-нибудь коралловый риф, всякую весну покидая смерти забежавшие ряды. Полипы умирают, не подозревая, что они служили прогрессу рифа.
В картине же Рогожина о красоте и слова нет; это в полном виде
труп человека, вынесшего бесконечные муки еще до креста, раны, истязания, битье от стражи, битье от народа, когда он нес на себе крест и
упал под крестом, и, наконец, крестную муку в продолжение шести часов (так, по крайней мере, по моему расчету).
В городе же остался
труп: с столба сорвался рабочий,
попал подбородком на крюк, и ему разрезало голову…
— Оказия, — разводил, между тем, руками староста, разглядывая
труп, — и ведь надо же было ей в невод
попасть… Да и не впору, потому граф за последние дни и так туча тучей ходит, а тут эдакая
напасть, прости Господи, нанесла ее нелегкая… царство ей небесное, тоже могилку свою, чай, ищет, сердешная.
Не помня себя от страха, он выпустил из рук ногу
трупа и бросился бежать назад, спотыкаясь,
падая, но продолжая свой неистовый бег — страх, казалось, окрылил его ноги.
Несколько раз он боязливо оглянулся по сторонам и снова стал медленно приближаться к
трупу. Сделав над собой неимоверное усилие, он схватил его и повернул навзничь и вдруг встретился с спокойным взглядом мертвых глаз — свет луны
падал прямо в лицо покойника.
Дарья Алексеевна и Наталья Федоровна с раздирающими душу рыданиями
упали на
труп дорогого им человека. Испуганная Лидочка с криком, обливаясь слезами, бросилась вон из комнаты.
Запнувшись о
труп, он
упал через
труп на Петра Степановича и уже так крепко обхватил его в своих объятиях, прижимаясь к его груди своею головой, что ни Петр Степанович, ни Толкаченко, ни Липутин в первое мгновение почти ничего не могли сделать.
Ров, этот ужасный ров, эти страшные волчьи ямы полны
трупами. Здесь главное место гибели. Многие из людей задохлись, еще стоя в толпе, и
упали уже мертвыми под ноги бежавших сзади, другие погибли еще с признаками жизни под ногами сотен людей, погибли раздавленными; были такие, которых душили в драке, около будочек, из-за узелков и кружек. Лежали передо мной женщины с вырванными косами, со скальпированной головой.
Один опричник, уже занесший саблю на князя,
упал с раздробленною головой, а над
трупом его явился Ванюха Перстень, махая окровавленным чеканом.
Окровавленный
труп его
упал на помост, а отлетевшая голова подкатилась, звеня серьгами, под ноги царскому коню, который откачнулся, фыркая и косясь на нее испуганным оком. Басманов последнею наглостью избавился от ожидавших его мучений.
— Я не могла заснуть… страх не давал мне
спать… Прошел, должно быть, целый час… Вдруг слышу выстрел! Я вскочила. Страшное предчувствие овладело мной. Как сумасшедшая бросилась я в комнату отца и без сознания
упала на его
труп…
Но ты, моя чистая, прекрасная голубица, после того как
труп мой, лишенный христианского погребения и зашитый в рогожу, будет брошен в яму на собачьем кладбище, вместе со всякой
падалью, — ты не прокляни меня, но прости и помолись, как добрый ангел, за мою погибшую душу!..
Сцена оживилась: столпившихся крестьян погнали вон; гости, кто как мог, отыскали своих лошадей и уехали;
труп Бодростина пока прикрыли скатертью, Горданов между тем не дремал: в город уже было послано известие о крестьянском возмущении, жертвой которого
пал бесчеловечно убитый Бодростин. Чтобы подавить возмущение, требовалось войско.
— Потом он подошел к
трупу и стал у изголовья гроба, и в это время вдруг отец Спиридонова вбежал, рыдая, в зал,
упал пред гробом на колени и закричал: «О, кто же им ответит за тебя, что я тебя любил, а не твое богатство?» И тихий голос отвечал скромно: «Я».
— Я ел землю, я был на самом верху, на гребне Орлиного Гнезда, и был сброшен оттуда… И как счастливо
упал! Я был уже на вершине Орлиного Гнезда, когда у защищавшихся не было патронов, не хватало даже камней. На самом гребне скалы меня столкнули
трупом. Я,
падая, ухватился за него, и мы вместе полетели в стремнину. Ночью я пришел в себя, вылез из-под
трупа и ушел к морю…
Когда толпа остановилась, когда он понял, что более уже ничего не будет, да и быть более уже нечему, кроме самого плохого, когда, наконец, он увидел Гопкинса лежащим на том месте, где он
упал, с белым, как у
трупа, лицом и закрытыми глазами, он остановился, дико озираясь вокруг и чувствуя, что его в этом городе настигнет, наконец, настоящая погибель.
Твоя слеза на
труп безгласный
Живой росой не
упадет:
Она лишь взор туманит ясный,
Ланиты девственные жжет!
Потом выкурил папиросу, вышел, а через полчаса его окровавленный
труп лежал в конторке Родиона Потапыча на той самой лавке, на которой когда-то
спала Окся.
Хунхузы, да и мирные жители (отличить их друг от друга нельзя) подкрадываются к нашим постам или
нападают на развозящих летучую почту и, гоняясь лишь за оружием, убивают их, раненых истязают, над
трупами надругаются.
Труп отца не нашли, а мать была убита раньше, чем
упала в воду, — ее вытащили, и она лежала в гробу такая же сухая и ломкая, как мертвая ветвь старого дерева, какою была и при жизни.
На постели лежал
труп Глафиры Петровны Салтыковой. Лицо ее было совершенно спокойно, точно она
спала, и лишь у углов губ виднелась кровавая пена. Дарья Николаевна отерла ее простыней и, приподняв мертвую голову «тетушки-генеральши», быстро подложила под нее подушку, затем бросилась к двери с криком...
Солнце село, над зарею слабо блестел серп молодого месяца. Я съехался с Шанцером и Селюковым. Шанцер по-обычному был возбужден и жизнерадостен. Селюков сидел на лошади, как живой
труп. От них я узнал, что половина нашего обоза была брошена у переправы, где мы
попали под огонь японцев.
Постояв несколько минут, он наклонился над неподвижно лежавшим незнакомцем, дотронулся до него и ощутил холод
трупа. Он поднял его руку, она тяжело
упала назад. Он приложил ухо к его сердцу — оно не билось. Перед ним лежал мертвец.
Но мне снова стало нехорошо. Озноб, странная тоска и дрожь в самом основании языка. Меня мутила эта
падаль, которую я давил ногами, и Мне хотелось встряхнуться, как собаке после купанья. Пойми, ведь это был первый раз, когда Я видел и ощущал твой
труп, мой дорогой читатель, и он Мне не понравился, извини. Почему он не возражал, когда Я ногой попирал его лицо? У Джорджа было молодое, красивое лицо, и он держался с достоинством. Подумай, что и в твое лицо вдавится тяжелая нога, — и ты будешь молчать?
Толпы людей низкорослых, лохматых, в шкурах звериных, глядят на него с товарищами, осыпают тучами стрел, он приказывает
палить из пищалей и идет вперед, а кругом него все
трупы валяются.
— Возвращайтесь домой. Я прикажу поставить у дерева
труп вашего отца. Посмотрим сначала, кто из вас метче
попадет ему стрелой в грудь, а потом решим ваше дело.
— Я исполнил все, что ты приказал, царь, — сказал этот человек. — Я поставил
труп старика у дерева и дал каждому из братьев их луки и стрелы. Старший стрелял первым. На расстоянии ста двадцати локтей он
попал как раз в то место, где бьется у живого человека сердце.
Грянул другой выстрел, и бездыханный палач
упал на
труп казненного им преступника.
Мертвец с открытыми неподвижными глазами приводит в невольный трепет; но, по крайней мере, на бесчувственном лице его начертано какое-то спокойствие смерти: он не страдает более; а оживленный
труп, который
упал к ногам моим, дышал, чувствовал и, прижимая к груди своей умирающего с голода ребенка, прошептал охриплым голосом и по-русски: «Кусок хлеба!.. ему!..» Я схватился за карман: в нем не было ни крошки!
Бегушев первый вошел в комнату умершей. Точно живой лежал маленький
труп Елизаветы Николаевны. Бегушев взял ее руку; но та уже начала холодеть. Граф
упал на колени перед
трупом.
Он взглянул назад и заметил старика, который, прислонясь к стене, один защищал вход через нее в замок. Дмитрий,
нападая на него, вышиб меч из рук его, нанес удар и, перешедши через его
труп, соединился со своими.
Князь Никита вздрогнул, лицо его исказилось страшными судорогами, он подскочил к брату и с неимоверною силою вонзил ему нож в горло по самую рукоятку… Ратники выпустили из рук бездыханный
труп, шум от падения которого гулко раздался среди наступившей в палате мертвой тишины. Братоубийца обвел присутствующих помутившимся взглядом, дико вскрикнул и
упал без чувств рядом со своею жертвою…
Он не сразу понял эту страшную истину, а лишь через несколько минут безмолвного созерцания покойной с глухими рыданиями
упал на ее, еще не остывший,
труп.
Бездыханный
труп цыганки
упал к его ногам, обагрив алою кровью, брызнувшей фонтаном из раны, девственный снег вековечного дремучего леса. Она не успела договорить фразы и даже издать малейшего стона. Он так ловко отскочил от нее, что ни одна капля крови не
попала на него.
Он взглянул назад и заметил старика, который, прислонясь к стене, один защищал вход через нее в замок. Димитрий,
нападая на него, вышиб меч из рук его, нанес удар и, перешедши через его
труп, соединился со своими.
Это «мягкое» повернулось под ногами Аполлинария и заставило его
упасть, а когда он стал вставать, то увидал, что это
труп молодой крестьянской женщины.
И когда я так чувствую свое бессилие, мною овладевает бешенство — бешенство войны, которую я ненавижу. Мне хочется, как тому доктору, сжечь их дома, с их сокровищами, с их женами и детьми, отравить воду, которую они пьют; поднять всех мертвых из гробов и бросить
трупы в их нечистые жилища, на их постели. Пусть
спят с ними, как с женами, как с любовницами своими!
И вдруг на один безумный, несказанный счастливый миг мне ясно стало, что все это ложь и никакой войны нет. Нет ни убитых, ни
трупов, ни этого ужаса пошатнувшейся беспомощной мысли. Я
сплю на спине, и мне грезится страшный сон, как в детстве: и эти молчаливые жуткие комнаты, опустошенные смертью и страхом, и сам я с каким-то диким письмом в руках. Брат жив, и все они сидят за чаем, и слышно, как звенит посуда.
Если бы этот человек убил себя в Москве или где-нибудь под Москвой и пришлось бы вести следствие, то там это было бы интересно, важно и, пожалуй, даже было бы страшно
спать по соседству с
трупом; тут же, за тысячу верст от Москвы, всё это как будто иначе освещено, всё это не жизнь, не люди, а что-то существующее только «по форме», как говорит Лошадин, всё это не оставит в памяти ни малейшего следа и забудется, едва только он, Лыжин, выедет из Сырни.
Чеглов. Ничего ты с ней не сделаешь. Только перешагнув через мой
труп, ты разве можешь что-нибудь сделать. Я вот, Калистрат, тебе поручаю и прошу тебя: сделай ты для меня это одолжение — день и ночь следи, чтоб волоса с головы ее не
пало. Лучше что хотите надо мной делайте, чем над нею… Она дороже мне жизни моей, так вы и знайте, так и знайте!.. (Уходит.)
Через три часа после мщения я был у дверей ее квартиры. Кинжал, друг смерти, помог мне по
трупам добраться до ее дверей. Я стал прислушиваться. Она не
спала. Она мечтала. Я слушал. Она молчала. Молчание длилось часа четыре. Четыре часа для влюбленного — четыре девятнадцатых столетия! Наконец она позвала горничную. Горничная прошла мимо меня. Я демонически взглянул на нее. Она уловила мой взгляд. Рассудок оставил ее. Я убил ее. Лучше умереть, чем жить без рассудка.
Тяжелая дубовая лавка с такой силою
упала на
труп Аленушки, что рассекла ей лоб. Кровь не брызнула.
Она
упала на
труп, обливая его горячими слезами, и огласила комнату дикими воплями.
Видит
труп оцепенелый;
Прям, недвижим, посинелый,
Длинным саваном обвит.
Страшен милый прежде вид;
Впалы мертвые ланиты;
Мутен взор полуоткрытый;
Руки сложены крестом.
Вдруг привстал… манит перстом…
«Кончен путь: ко мне, Людмила;
Нам постель — темна могила;
За́вес — саван гробовой;
Сладко
спать в земле сырой».
Тысячи
падали, но первые ряды казались целы и невредимы: каждый пылал ревностию заступить место убитого, и безжалостно попирал ногою
труп своего брата, чтобы только отмстить смерть его.