Неточные совпадения
— А такой… Не нами это заведено, не нами и кончится. Все живет девушка, ничего не знает, а тут и свои крылышки отрастут. Не век вековать с отцом-то… Был у меня и женишок
для вас на примете, да только не
стоит он
красоты вашей. Балуется очень… По крышам вместе, бывало, лазили ребячьим делом.
—
Красоту он, — говорила старушка, — имел такую, что хотя наш женский пол, бывало, и всякий день его видел, но, однако, когда у княгини бывали в залах
для гостей большие столы, то все с девичьей половины через коридорные двери глядеть ходили, как он,
стоя у особого стола за колоннами, будет разливать горячее.
Охватила, увлекает вас
красота и величие её, но — перед вами развернулась она во всей силе — вы теперь как бы на площади
стоите, и виден вам посреди её весь создаваемый храм во всей необъятности и
красоте, но он строится тихой и тайной будничной работой, и если вы теперь же, плохо зная общий план, возьмётесь за неё — исчезнут
для вас очертания храма, рассеется видение, не укреплённое в душе, и труд покажется вам ниже ваших сил.
Одно
для него
стоит твердо, именно, что художник творит
красоту наряду с природой, а до известной степени, и вопреки природе; он создает свой собственный мир
красоты в пределах своего искусства.
А
для него и
для сотен таких, как он, этот всероссийский город — очаг духовной жизни. Здесь стали они любить науку, общественную правду, понимать
красоту во всех видах творчества, распознавать: кто друг, кто враг того, из-за чего только и
стоит жить на свете.
Одно другого
стоило, особенно
для Василия Ивановича, который был хотя из старой и почтенной, но не знатной фамилии, сам собою вышел в люди и потому не прочь был от именитого родства. Сверх того, невеста, кроме связей, имела преимущество выдающейся чисто русской
красоты и молодости. Ей шел двадцать первый год, но она выглядела моложе. На всем этом легко было примириться и успокоиться.
Образ покинутой женщины — этого дивного созданья, блиставшего молодостью,
красотой и грацией, с печальной улыбкой на чудных устах, созданных
для чистых поцелуев,
стоял перед ним в этой раззолоченной швейцарской грязной содержанки, и буквально какое-то чувство непреодолимой брезгливости останавливало его сделать шаг по мраморным плитам пола этого преддверия храма современной похоти.
Слышал ли он или сам вел ничтожные разговоры, читал ли он или узнавал про подлость и бессмысленность людскую, он не ужасался как прежде: не спрашивал себя из чего хлопочут люди, когда всё так кратко и неизвестно, но вспоминал ее в том виде, в котором он видел ее последний раз, и все сомнения его исчезали, не потому, что она отвечала на вопросы, которые представлялись ему, но потому, что представление о ней переносило его мгновенно в другую, светлую область душевной деятельности, в которой не могло быть правого или виноватого, в область
красоты и любви,
для которой
стоило жить.