Неточные совпадения
Почитав еще
книгу о евгюбических надписях и возобновив интерес к ним, Алексей Александрович в 11 часов пошел спать, и когда он, лежа в постели, вспомнил о
событии с женой, оно ему представилось уже совсем не в таком мрачном виде.
— Удивляюсь, как вас занесло в такое захолустье, — говорил он, рассматривая
книги в шкафе. — Тут даже прокурор до того одичал, что Верхарна с Ведекиндом смешивает. Погибает от диабета. Губернатор уверен, что Короленко — родоначальник всех
событий девятьсот пятого года. Директриса гимназии доказывает, что граммофон и кинематограф утверждают веру в привидения, в загробную жизнь и вообще — в чертовщину.
«Привыкла завязывать коробки конфет», — сообразил он и затем подумал, что к Дронову он относился несправедливо. Он просидел долго, слушая странно откровенные ее рассказы о себе самой, ее грубоватые суждения о людях,
книгах,
событиях.
Опасность, риск, власть природы, свет далекой страны, чудесная неизвестность, мелькающая любовь, цветущая свиданием и разлукой; увлекательное кипение встреч, лиц,
событий; безмерное разнообразие жизни, между тем как высоко в небе то Южный Крест, то Медведица, и все материки — в зорких глазах, хотя твоя каюта полна непокидающей родины с ее
книгами, картинами, письмами и сухими цветами, обвитыми шелковистым локоном в замшевой ладанке на твердой груди.
Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы и для примера, что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в
книгах и что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести опять в
книги, и для этого собрать всех мудрецов земных — правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов — и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру
события, но и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих, всю будущую историю мира и человечества, — то думаешь ли ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по силе и по глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены тебе тогда могучим и умным духом в пустыне?
Гольд положительно читал следы, как
книгу, и в строгой последовательности восстанавливал все
события.
Ведь вопрос всемирноисторический: это смешение во всех без исключения
событиях, почти во всех
книгах, почти во всех головах.
Во всяком случае, последние
события нас не заставили ни в чем существенном пересмотреть или изменить основные линии мировоззрения, верований, устремлений, отразившихся в этой
книге, они даже придали им еще большую определенность и трагический пафос.
При изложении таинственного
события в
книге Бытия [После рассказа о заповеди, данной Адаму относительно древа познания добра и зла, бытописатель продолжает (Бытия, гл.2): «18.
Правда того времени так, как она тогда понималась, без искусственной перспективы, которую дает даль, без охлаждения временем, без исправленного освещения лучами, проходящими через ряды других
событий, сохранилась в записной
книге того времени. Я собирался писать журнал, начинал много раз и никогда не продолжал. В день моего рождения в Новгороде Natalie подарила мне белую
книгу, в которой я иногда писал, что было на сердце или в голове.
Появление замечательной
книги составляло
событие; критики и антикритики читались и комментировались с тем вниманием, с которым, бывало, в Англии или во Франции следили за парламентскими прениями.
Очень увеличивается возможность сравнений, сравнений не только впечатлений от людей и
событий, но и впечатлений от
книг.
Я всегда много читал, но чтение
книг не есть главный источник моей мысли, моей собственной философии; главный источник —
события жизни, духовный опыт.
Между тем как французы не ходят просто и легко друг к другу, делают изредка бессмысленные réceptions [Прием, встреча (фр.).], на которых все стоят и разговаривают о последней
книге или политических
событиях дня.
Сомнения о Европе у нас возникли под влиянием
событий французской революции [См.
книгу В. Зеньковского «Русские мыслители и Европа».].
Поначалу невместимо было слово о таковом
событии, но по долгом рассуждении и по многих изысканиях в
книгах святоотеческих, некие от здешних обителей удостоверились во истине явившейся зарубежной митрополии и с духовною радостию прияли рукоположенного во епископы Софрония и поставленных от него пресвитеров.
Он мог подаваться, особенно после
событий 1861–1862 годов, в сторону охранительных идей, судить неверно, пристрастно обо многом в тогдашнем общественном и чисто литературном движении; наконец, у него не было широкого всестороннего образования, начитанность, кажется, только по-русски (с прибавкой, быть может, кое-каких французских
книг), но в пределах тогдашнего русского «просвещения» он был совсем не игнорант, в нем всегда чувствовался московский студент 40-х годов: он был искренно предан всем лучшим заветам нашей литературы, сердечно чтил Пушкина, напечатал когда-то критический этюд о Гоголе, увлекался с юных лет театром, считался хорошим актером и был прекраснейший чтец «в лицах».
Из этих
книг молодая девушка не могла почерпнуть ни малейшего знания жизни, не могла она почерпнуть их и из бесед со своей воспитательницей, идеалисткой чистейшей воды, а лишь вынесла несомненную склонность к мистицизму, идею о сладости героических самопожертвований, так как любимыми героинями m-lle Дюран были, с одной стороны, Иоанна Д'Арк, а с другой — героиня современных
событий во Франции, «святая мученица» — как называла ее Леонтина Робертовна — Шарлотта Корде.
Екатерина Петровна силится теперь припомнить, какую именно и… не может. Роковые
события, совершившиеся во время этого чтения, совершенно изгладили из ее памяти и название
книги, и ее содержание.
— Знаю, сударь, знаю; великие наши астрономы ясно читают звездную
книгу и аки бы пророчествуют. О господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй! — сказал опять старик, приподняв глаза кверху, и продолжал как бы сам с собою. — Знамения небесные всегда предшествуют великим
событиям; только сколь ни быстр разум человека, но не может проникнуть этой тайны, хотя уже и многие другие мы имеем указания.
Все самые неестественные лица и
события были для меня так же живы, как действительность, я не только не смел заподозрить автора во лжи, но сам автор не существовал для меня, а сами собой являлись передо мной, из печатной
книги, живые, действительные люди и
события.
Тут фигурировали и Славнобубенск, и Москва, и Петербург, и общие знакомые, и
книги, и новые сочинения, и студенты, и кой-какие маленькие сплетни, к которым кто ж не питает маленькой слабости? — и театр, и вопросы о жизни, о политике, о Лидиньке Затц, и музыка, и современные
события, и те особенные полунамеки, полувзгляды, полуулыбки, которые очень хорошо и очень тонко бывают понятны людям, когда у них, при встрече, при взгляде одного на другого сильней и порывистей начинает биться сердце, и в этом сердце сказывается какое-то особенное радостно-щемящее, хорошее и светлое чувство.
Однако я очень скоро понял, что во всех этих интересно запутанных
книгах, несмотря на разнообразие
событий, на различие стран и городов, речь все идет об одном: хорошие люди — несчастливы и гонимы дурными, дурные — всегда более удачливы и умны, чем хорошие, но в конце концов что-то неуловимое побеждает дурных людей и обязательно торжествуют хорошие.
Бывало, уже с первых страниц начинаешь догадываться, кто победит, кто будет побежден, и как только станет ясен узел
событий, стараешься развязать его силою своей фантазии. Перестав читать
книгу, думаешь о ней, как о задаче из учебника арифметики, и все чаще удается правильно решить, кто из героев придет в рай всяческого благополучия, кто будет ввергнут во узилище.
Старый раб, услыхав о
событии, проник сюда с
книгой, которая была старше его самого, и, прилепив к медной пряжке черного переплета грошовую желтую свечку, стал у мраморного подоконника и зашамшал беззубым ртом: «Блажен муж иже не иде на совет нечестивых».
События 48-го года потрясли его до основания (надо было всю
книгу переделать), и он умер зимой 53-го года, не дождавшись выхода сына из университета, но заранее поздравив его кандидатом и благословив его на служение науке.
Увидел он у меня на столе недавно появившуюся
книгу M-me Staлl «Considérations sur la Révolution franзaise» [А.-Л. Сталь, Взгляд на главнейшие
события французской революции, 1818 (перевод полного французского названия).] и советовал мне попробовать написать что-нибудь об ней и из нее.
Серые страницы толстой
книги спокойно, тягучим слогом рассказывали о
событиях, а людей в
книге не чувствовалось, не слышно было человечьей речи, не видно лиц и глаз, лишь изредка звучала тихонько жалоба умерших, но она не трогала сердца, охлаждённая сухим языком
книги.
Но в изложении г. Устрялова заметно отчасти стремление выразить известный взгляд; у него нередко попадаются красноречивые громкие фразы, украшающие простую истину
событий; заметен даже в некоторых местах выбор фактов, так что иногда рассказ его вовсе не сообщает того впечатления, — какое сообщается приложенным в конце
книги документом, на который тут же и ссылается сам историк.
Во всяком случае, как сборник драгоценных материалов, до сих пор бывших неизвестными публике, как плод труда многолетнего и добросовестного, как стройная и живая картина
событий Петрова царствования,
книга г. Устрялова останется надолго одним из лучших украшений нашей исторической литературы.
Даже по самым внешним приемам, по расположению статей, примечаний и приложений, по манере изображения частных
событий, — ни одна из исторических
книг не напоминала нам так живо Карамзина, как «История Петра» г. Устрялова.
От слова до слова я помнил всегда оригинальные, полные самого горячего поэтического вдохновения речи этого человека, хлеставшие бурными потоками в споре о всем известной старенькой книжке Saint-Pierre „Paul et Virginie“, [Сен-Пьера «Поль и Виргиния» (франц.).] и теперь, когда история
событий доводит меня до этой главы романа, в ушах моих снова звучат эти пылкие речи смелого адвоката за право духа, и человек снова начинает мне представляться недочитанною
книгою.
Он любил читать по источникам, где факт излагается в жизненной простоте, как происходило
событие, и что не обязывает читателя смотреть на дело с точки зрения, на которую его наводит автор
книги сочиненной.
Всегда возбужденные статьями газет, выводами только что прочитанных
книг,
событиями в жизни города и университета, они по вечерам сбегались в лавочку Деренкова со всех улиц Казани для яростных споров и тихого шепота по углам.
Много наслушался я любопытнейших рассказов от С. Н. Глинки, который сам был действующим лицом в этом великом
событии; долго, при каждом свидании, я упрашивал его рассказать еще что-нибудь, [В 1836 году С. Н. Глинка выдал
книгу под названием «Записки о 1812 годе С. Г., первого ратника Московского ополчения», но в этих записках помещены далеко не все его рассказы.] но все имеет свой конец, и незаметно перешли мы с ним от
событий громадных к мелким делам, житейским и литературным.
Так являются во время Петра
книга «О причинах, какие имел он к начатию войны со шведами», «Правда воли монаршей о наследовании престола», множество регламентов, специальных
книг по части инженерной, артиллерийской, морской и пр., наконец, «Ведомости», в которых в первый раз русские увидали всенародное объявление
событий военных и политических.
Думайте, пожалуйста, как никакая
книга не может объять все разнообразные
события жизни!
Шлегели изучали Восток по
книгам, которых в ту эпоху было немного. Современные нам знатоки Азии не видят в них залежей энтузиазма и энергии, большинство из них склонно думать, что возбудителем
событий, совершающихся на Востоке в наши дни, является энергия европейской культуры.
Этим письмом исчерпываются материалы, предназначенные С. Т. Аксаковым для
книги «История моего знакомства с Гоголем». После смерти Гоголя Аксаков напечатал в «Московских ведомостях» две небольшие статьи: «Письмо к друзьям Гоголя» и «Несколько слов о биографии Гоголя», хронологически как бы завершающие
события, о которых повествуют аксаковские мемуары (см. эти статьи в четвертом томе).
Очень рад исполнить ваше желание и сообщить вам более подробно то, что было передумано и перечувствовано мною в связи с тем случаем моей защиты солдата, о котором вы пишете в своей
книге. Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными
события жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей.
Возможно понять, что Наполеон имел власть, и потому совершилось
событие; с некоторою уступчивостью можно еще понять, что Наполеон, вместе с другими влияниями, был причиной
события; но каким образом
книга Contrat Social [Общественный договор] сделала то, что французы стали топить друг друга, — не может быть понято без объяснения причинной связи этой новой силы с
событием.
Несмотря на выказанное им Пьеру равнодушие ко всем внешним
событиям мира, он усердно следил за ними, получал много
книг, и к удивлению своему замечал, когда к нему или к отцу его приезжали люди свежие из Петербурга, из самого водоворота жизни, что эти люди, в знании всего совершающегося во внешней и внутренней политике, далеко отстали от него, сидящего безвыездно в деревне.
Разогни
книгу Ветхого Завета: ты найдешь там каждое из нынешних
событий, ясней как день увидишь, в чем оно преступило пред Богом, и так очевидно изображен над ним совершившийся Страшный Суд Божий, что встрепенется настоящее.
Как же ты хочешь, чтобы лиризм наших поэтов, которые слышали полное определение царя в
книгах Ветхого Завета и которые в то же время так близко видели волю Бога на всех
событиях в нашем отечестве, — как же ты хочешь, чтобы лиризм наших поэтов не был исполнен библейских отголосков?
Вот если бы ты, вместо того чтобы предлагать мне пустые запросы (которыми напичкал половину письма своего и которые ни к чему не ведут, кроме удовлетворения какого-то праздного любопытства), да собрал бы вместо того дельные замечания на мою
книгу, как свои так и других умных людей, занятых, подобно тебе, жизнью опытною и дельною, да присоединил бы к этому множество
событий и анекдотов, какие ни случались в околотке вашем и во всей губернии, в подтвержденье или в опроверженье всякого дела в моей
книге, которых можно бы десятками прибрать на всякую страницу, — тогда бы ты сделал доброе дело, и я бы сказал тебе мое крепкое спасибо.