Неточные совпадения
— Московские
события пятого
года я хорошо знаю, но у меня по этому поводу есть свое мнение, и — будучи высказано мною сейчас, — оно отвело бы нас далеко в сторону от избранной мною темы.
Истекшие
годы не внесли в жизнь Клима
событий, особенно глубоко волновавших его.
Невольное участие в
событиях 905
года привило ему скептическое отношение к силе масс.
В конце зимы он поехал в Москву, выиграл в судебной палате процесс, довольный собою отправился обедать в гостиницу и, сидя там, вспомнил, что не прошло еще двух
лет с того дня, когда он сидел в этом же зале с Лютовым и Алиной, слушая, как Шаляпин поет «Дубинушку». И еще раз показалось невероятным, что такое множество
событий и впечатлений уложилось в отрезок времени — столь ничтожный.
Для него имел значение тот факт, что празднование трехсотлетнего юбилея царствующей династии в столицах прошло более чем скромно, праздновала провинция, наиболее активная участница
событий 1613
года, — Ярославль, Кострома, Нижний Новгород.
«Мне уже скоро сорок
лет. Это — более чем половина жизни. С детства за мною признавались исключительные способности. Всю жизнь я испытываю священную неудовлетворенность
событиями, людями, самим собою. Эта неудовлетворенность может быть только признаком большой духовной силы».
— О
событии этом составлен протокол и подписан всеми, кто видел его. У нас оно опубликовано в «Историческом и статистическом журнале» за 1815
год.
—
События конца японской войны и 5–7-го
годов показали нам, что мы живем на вулкане, да-да, на вулкане-с!
— Екатерина Великая скончалась в тысяча семьсот девяносто шестом
году, — вспоминал дядя Хрисанф; Самгину было ясно, что москвич верит в возможность каких-то великих
событий, и ясно было, что это — вера многих тысяч людей. Он тоже чувствовал себя способным поверить: завтра явится необыкновенный и, может быть, грозный человек, которого Россия ожидает целое столетие и который, быть может, окажется в силе сказать духовно растрепанным, распущенным людям...
— Удивляюсь, как вас занесло в такое захолустье, — говорил он, рассматривая книги в шкафе. — Тут даже прокурор до того одичал, что Верхарна с Ведекиндом смешивает. Погибает от диабета. Губернатор уверен, что Короленко — родоначальник всех
событий девятьсот пятого
года. Директриса гимназии доказывает, что граммофон и кинематограф утверждают веру в привидения, в загробную жизнь и вообще — в чертовщину.
Если исключить деревянный скрип и стук газеток «Союза русского народа», не заметно было, чтоб провинция, пережив
события 905–7
годов, в чем-то изменилась, хотя, пожалуй, можно было отметить, что у людей еще более окрепло сознание их права обильно и разнообразно кушать.
От этих людей Самгин знал, что в городе его считают «столичной штучкой», гордецом и нелюдимом, у которого есть причины жить одиноко, подозревают в нем человека убеждений крайних и, напуганные
событиями пятого
года, не стремятся к более близкому знакомству с человеком из бунтовавшей Москвы.
Ассоль было уже пять
лет, и отец начинал все мягче и мягче улыбаться, посматривая на ее нервное, доброе личико, когда, сидя у него на коленях, она трудилась над тайной застегнутого жилета или забавно напевала матросские песни — дикие ревостишия [Ревостишия — словообразование А.С. Грина.]. В передаче детским голосом и не везде с буквой «р» эти песенки производили впечатление танцующего медведя, украшенного голубой ленточкой. В это время произошло
событие, тень которого, павшая на отца, укрыла и дочь.
Потом пошли к модному заведению француженки, девицы де Сан-Кюлот (в Глупове она была известна под именем Устиньи Протасьевны Трубочистихи; впоследствии же оказалась сестрою Марата [Марат в то время не был известен; ошибку эту, впрочем, можно объяснить тем, что
события описывались «Летописцем», по-видимому, не по горячим следам, а несколько
лет спустя.
Пробыв четыре
года после этого замечательного для него
события, он готовился выступить вместе с полком из Могилевской губернии в Великороссию, как получил письмо такого содержания...
Выждал я время и раз в большом обществе удалось мне вдруг «соперника» моего оскорбить будто бы из-за самой посторонней причины, подсмеяться над одним мнением его об одном важном тогда
событии — в двадцать шестом
году дело было — и подсмеяться, говорили люди, удалось остроумно и ловко.
Традиционные идеи, десятки
лет у нас господствующие, совершенно не пригодны для размеров разыгравшихся в мире
событий.
Она вздыхала, но воротить прежнего не желала, а хотела бы только, чтоб это
событие отодвинулось
лет за десять назад, превратилось бы каким-нибудь чудом в давно прошедшее и забылось совсем.
В 1875
году начались
события на Балканах: восстала Герцеговина.
Положим, что другие порядочные люди переживали не точно такие
события, как рассказываемое мною; ведь в этом нет решительно никакой ни крайности, ни прелести, чтобы все жены и мужья расходились, ведь вовсе не каждая порядочная женщина чувствует страстную любовь к приятелю мужа, не каждый порядочный человек борется со страстью к замужней женщине, да еще целые три
года, и тоже не всякий бывает принужден застрелиться на мосту или (по словам проницательного читателя) так неизвестно куда пропасть из гостиницы.
Я догадывался, каков должен был быть этот взгляд; рассказывая мне
года через три после
события эту историю, глаза Цехановича горели, и жилы налились у него на лбу и на перекошенной шее его.
Жизнь… жизни, народы, революции, любимейшие головы возникали, менялись и исчезали между Воробьевыми горами и Примроз-Гилем; след их уже почти заметен беспощадным вихрем
событий. Все изменилось вокруг: Темза течет вместо Москвы-реки, и чужое племя около… и нет нам больше дороги на родину… одна мечта двух мальчиков — одного 13
лет, другого 14 — уцелела!
Жаль, очень жаль нам было Матвея. Матвей в нашей небольшой семье играл такую близкую роль, был так тесно связан со всеми главными
событиями ее последних пяти
лет и так искренно любил нас, что потеря его не могла легко пройти.
Так я оставил поле битвы и уехал из России Обе стороны высказались еще раз, [Статья К. Кавелина и ответ Ю. Самарина. Об них в «Dévelop. des idées revolut.» (Прим. А. И. Герцена.)] и все вопросы переставились громадными
событиями 1848
года.
А покамест в скучном досуге, на который меня осудили
события, не находя в себе ни сил, ни свежести на новый труд, записываю я наши воспоминания. Много того, что нас так тесно соединяло, осело в этих листах, я их дарю тебе. Для тебя они имеют двойной смысл — смысл надгробных памятников, на которых мы встречаем знакомые имена. [Писано в 1853
году. (Прим. А. И. Герцена.)]
…А между тем я тогда едва начинал приходить в себя, оправляться после ряда страшных
событий, несчастий, ошибок. История последних
годов моей жизни представлялась мне яснее и яснее, и я с ужасом видел, что ни один человек, кроме меня, не знает ее и что с моей смертью умрет истина.
Ваше прошедшее, Рим 1848 и 1849
годов, обязывает вас гордо нести великое вдовство до тех пор, пока
события снова позовут предупредившего их бойца.
К чрезвычайным
событиям нашего курса, продолжавшегося четыре
года (потому что во время холеры университет был закрыт целый семестр), — принадлежит сама холера, приезд Гумбольдта и посещение Уварова.
Теперь я привык к этим мыслям, они уже не пугают меня. Но в конце 1849
года я был ошеломлен ими, и, несмотря на то что каждое
событие, каждая встреча, каждое столкновение, лицо — наперерыв обрывали последние зеленые листья, я еще упрямо и судорожно искал выхода.
За эти тяжелые
годы (1940–46
годы) произошло много значительных внешних и внутренних
событий.
Для философа было слишком много
событий: я сидел четыре раза в тюрьме, два раза в старом режиме и два раза в новом, был на три
года сослан на север, имел процесс, грозивший мне вечным поселением в Сибири, был выслан из своей родины и, вероятно, закончу свою жизнь в изгнании.
Какое-то подавляющее величие чувствовалось в этой степной философии, созданной тысячелетиями и красноречиво иллюстрированной
событиями последних двухсот
лет.
В собственном смысле
событий за эти пять
лет не случилось.
Я еще застал людей, у которых в живой памяти были
события 1812
года и которые рассказами своими глубоко волновали мое молодое чувство.
Лихонин не учитывал того, что она с ее детской душой, жаждущей вымысла, легко освоилась бы с историческими
событиями по разным смешным и героически-трогательным анекдотам, а он, привыкший натаскивать к экзаменам и репетировать гимназистов четвертого или пятого класса, морил ее именами и
годами.
А сорок
лет спустя наши балетные триумфы в Париже прогремели как настоящее художественное
событие.
Он мог подаваться, особенно после
событий 1861–1862
годов, в сторону охранительных идей, судить неверно, пристрастно обо многом в тогдашнем общественном и чисто литературном движении; наконец, у него не было широкого всестороннего образования, начитанность, кажется, только по-русски (с прибавкой, быть может, кое-каких французских книг), но в пределах тогдашнего русского «просвещения» он был совсем не игнорант, в нем всегда чувствовался московский студент 40-х
годов: он был искренно предан всем лучшим заветам нашей литературы, сердечно чтил Пушкина, напечатал когда-то критический этюд о Гоголе, увлекался с юных
лет театром, считался хорошим актером и был прекраснейший чтец «в лицах».
И я был в курсе многого, что делалось в университете, где тогда веяло уже новым духом, допущены были женщины, шло сильное движение,которое и разыгралось «
событием» в сентябре 1861
года, когда университет был закрыт на целый
год.
Писателя или ученого с большой известностью — решительно ни одного; так что приезд Герцена получал значение целого
события для тех, кто связывал с его именем весь его «удельный вес» — в смысле таланта, влияния, роли, сыгранной им, как первого глашатая свободной русской мысли. Тургенев изредка наезжал в Париж за эти два
года, по крайней мере в моей памяти остался визит к нему в отель улицы Лафитт.
Все, что тогда было поживей умом и попорядочнее, мужчины и женщины, по-своему шло вперед, читало, интересовалось и
событиями на Западе, и всякими выдающимися фактами внутренней жизни, подчинялось, правда, общему гнету сверху, но не всегда мирилось с ним, сочувствовало тем, кто «пострадал», значительно было подготовлено к тому движению, которое началось после Крымской войны, то есть всего три
года после того, как мы вышли из гимназии и превратились в студентов.
Сезон петербургской зимы 1862–1863
года (когда началась моя редакторская жизнь) был, как читатель видит, очень наполнен. Вряд ли до наступления
событий 1905–1906
годов Петербург жил так полно и разнообразно.
До 50-х
годов имя Соллогуба было самым блестящим именем тогдашней беллетристики; его знали и читали больше Тургенева. «Тарантас» был несомненным «
событием» и получил широкую популярность. И повести (особенно «Аптекарша») привлекали всех; и модных барынь, и деревенских барышень, и нас, подростков.
Одного из таких старых дубов человеческого леса я видел в Гарном Луге в лице Погорельского. Он жил сознательною жизнью в семидесятых и восьмидесятых
годах XVIII века. Если бы я сам тогда был умнее и любопытнее, то мог бы теперь людям двадцатого века рассказать со слов очевидца
события времен упадка Польши за полтора столетия назад.
Прошел
год, другой. Толки шли все шире. В тихую жизнь как бы вонзилась какая-то заноза, порождавшая смутную тревогу и окрашивавшая особенным оттенком все
события. А тут случилось знамение: гром ударил в «старую фигуру».
Доносились уже слухи о каких-то
событиях в Варшаве, потом в Вильне (где уже в 1861
году происходили довольно серьезные демонстрации).
В сентябре 1861
года город был поражен неожиданным
событием. Утром на главной городской площади, у костела бернардинов, в пространстве, огражденном небольшим палисадником, публика, собравшаяся на базар, с удивлением увидела огромный черный крест с траурно — белой каймой по углам, с гирляндой живых цветов и надписью: «В память поляков, замученных в Варшаве». Крест был высотою около пяти аршин и стоял у самой полицейской будки.
Это столкновение сразу стало гимназическим
событием. Матери я ничего не говорил, чтобы не огорчать ее, но чувствовал, что дело может стать серьезным. Вечером ко мне пришел один из товарищей, старший
годами, с которым мы были очень близки. Это был превосходный малый, туговатый на ученье, но с большим житейским смыслом. Он сел на кровати и, печально помотав головой, сказал...
Я записываю лишь
события, уклоняясь всеми силами от всего постороннего, а главное — от литературных красот; литератор пишет тридцать
лет и в конце совсем не знает, для чего он писал столько
лет.
Это не знаменитый генерал-полководец, не знаменитый адвокат, доктор или певец, это не удивительный богач-миллионер, нет — это бледный и худой человек с благородным лицом, который, сидя у себя ночью в скромном кабинете, создает каких хочет людей и какие вздумает приключения, и все это остается жить на веки гораздо прочнее, крепче и ярче, чем тысячи настоящих, взаправдашних людей и
событий, и живет
годами, столетиями, тысячелетиями, к восторгу, радости и поучению бесчисленных человеческих поколений.
Все шло сначала как по маслу; будущий дядюшка сделался гвардии поручиком, как вдруг произошло важное
событие в его жизни: оно случилось в семидесятых
годах.