Неточные совпадения
Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого рода чувство кипело тогда в
груди моей: то было и досада оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что этот человек, теперь с такою уверенностью, с такой спокойной дерзостью на меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня убить как собаку, ибо раненный в ногу немного
сильнее, я бы непременно свалился с утеса.
Красные пятна на щеках ее рдели все
сильнее и
сильнее,
грудь ее колыхалась. Еще минута, и она уже готова была начать историю. Многие хихикали, многим, видимо, было это приятно. Провиантского стали подталкивать и что-то шептать ему. Их, очевидно, хотели стравить.
Он стоял пред ней с страшно блестевшими из-под насупленных бровей глазами и прижимал к
груди сильные руки, как будто напрягая все силы свои, чтобы удержать себя. Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко, если б оно вместе с тем не выражало страдания, которое трогало ее. Скулы его тряслись, и голос обрывался.
Ему приятно было чувствовать эту легкую боль в
сильной ноге, приятно было мышечное ощущение движений своей
груди при дыхании.
Он не слыхал звука выстрела, но
сильный удар в
грудь сбил его с ног.
— Простите, что вторгаюсь, — проговорил он и, надув щеки, выпустил в
грудь Самгина
сильную струю воздуха.
— О моя Галя! — вскрикнул парубок, целуя и прижимая ее
сильнее к
груди своей.
Она судорожно, еще
сильнее прижалась к нему, пряча голову у него на
груди.
Сложен он был прекрасно, с широкой, небогато украшенной орденами, выпячивающейся по-военному
грудью, с
сильными плечами и длинными, стройными ногами.
Долго они щупали бока одному из себя, Кирсанов слушал
грудь, и нашли оба, что Лопухов не ошибся: опасности нет, и вероятно не будет, но воспаление в легких
сильное. Придется пролежать недели полторы. Немного запустил Лопухов свою болезнь, но все-таки еще ничего.
— Верочка, ты меня задушишь; и согласись, что, кроме силы чувства, тебе хотелось показать и просто силу? Да, ты очень сильна; да и как не быть
сильною с такой
грудью…
Это все равно, как если, когда замечтаешься, сидя одна, просто думаешь: «Ах, как я его люблю», так ведь тут уж ни тревоги, ни боли никакой нет в этой приятности, а так ровно, тихо чувствуешь, так вот то же самое, только в тысячу раз
сильнее, когда этот любимый человек на тебя любуется; и как это спокойно чувствуешь, а не то, что сердце стучит, нет, это уж тревога была бы, этого не чувствуешь, а только оно как-то ровнее, и с приятностью, и так мягко бьется, и
грудь шире становится, дышится легче, вот это так, это самое верное: дышать очень легко.
Я знал, что он страшно вспыльчив, что в эту минуту в его
груди кипит бешенство, что, может быть, через секунду мое тело забьется беспомощно в его
сильных и исступленных руках.
Ночь идет, и с нею льется в
грудь нечто
сильное, освежающее, как добрая ласка матери, тишина мягко гладит сердце теплой мохнатой рукою, и стирается в памяти всё, что нужно забыть, — вся едкая, мелкая пыль дня.
Все три девицы Епанчины были барышни здоровые, цветущие, рослые, с удивительными плечами, с мощною
грудью, с
сильными, почти как у мужчин, руками, и, конечно вследствие своей силы и здоровья, любили иногда хорошо покушать, чего вовсе и не желали скрывать.
На столе горел такой же железный ночник с сальною свечкой, как и в той комнате, а на кровати пищал крошечный ребенок, всего, может быть, трехнедельный, судя по крику; его «переменяла», то есть перепеленывала, больная и бледная женщина, кажется, молодая, в
сильном неглиже и, может быть, только что начинавшая вставать после родов; но ребенок не унимался и кричал, в ожидании тощей
груди.
И, крепко стиснув руками
грудь, со слезами на глазах, задыхаясь от беспрерывных вздохов и
сильных судорожных движений тела, стала она «выпевать...
Сильней и
сильней колышется девичья
грудь, красней и красней рдеют щеки Марфуши…
Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на
груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно
сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену.
Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими руками, закивал головой, открыл рот, но из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел руками, головой, глазами и даже шишкой, пел страстно и с болью, и чем
сильнее напрягал
грудь, чтобы вырвать у нее хоть одну ноту, тем беззвучнее становилось его дыхание…
Я был однажды приглашен к одной старой девушке лет под пятьдесят, владетельнице небольшого дома на Петербургской стороне; она жила в трех маленьких, низких комнатах, уставленных киотами с лампадками, вместе со своей подругой детства, такою же желтою и худою, как она. Больная, на вид очень нервная и истеричная, жаловалась на сердцебиение и боли в
груди; днем, часов около пяти, у нее являлось
сильное стеснение дыхания и как будто затрудненное глотание.
— Теперь мне все равно, все равно!.. Потому что я люблю тебя, мой дорогой, мое счастье, мой ненаглядный!.. Она прижималась ко мне все
сильнее, и я чувствовал, как трепетало под моими руками ее
сильное, крепкое, горячее тело, как часто билось около моей
груди ее сердце. Ее страстные поцелуи вливались в мою еще не окрепшую от болезни голову, как пьяное вино, и я начал терять самообладание.
Сердце у меня сжималось, в
груди все стояло ощущение заливающей теплоты, в душе болело сознание разлуки, такое
сильное, точно я опять расстался с живым и близким мне человеком.
Начинает тихо, нежно: «Помнишь, Гретхен, как ты, еще невинная, еще ребенком, приходила с твоей мамой в этот собор и лепетала молитвы по старой книге?» Но песня все
сильнее, все страстнее, стремительнее; ноты выше: в них слезы, тоска, безустанная, безвыходная, и, наконец, отчаяние: «Нет прощения, Гретхен, нет здесь тебе прощения!» Гретхен хочет молиться, но из
груди ее рвутся лишь крики — знаете, когда судорога от слез в
груди, — а песня сатаны все не умолкает, все глубже вонзается в душу, как острие, все выше — и вдруг обрывается почти криком: «Конец всему, проклята!» Гретхен падает на колена, сжимает перед собой руки — и вот тут ее молитва, что-нибудь очень краткое, полуречитатив, но наивное, безо всякой отделки, что-нибудь в высшей степени средневековое, четыре стиха, всего только четыре стиха — у Страделлы есть несколько таких нот — и с последней нотой обморок!
Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить не можешь…» Но с гневом встречала такие речи моя мать и отвечала, что покуда искра жизни тлеется во мне, она не перестанет делать все что может для моего спасенья, — и снова клала меня, бесчувственного, в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые часы растирала мне
грудь и спину голыми руками, а если и это не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханьем — и я, после глубокого вздоха, начинал дышать
сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание, начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся на некоторое время.
Она ласковой, но
сильной рукой неожиданно дернула Александрова за край его белой каламянковой рубахи. Юнкер, внезапно потеряв равновесие, невольно упал на девушку, схватив ее одной рукой за
грудь, а другой за твердую гладкую ляжку. Она громко засмеялась, оскалив большие прекрасные зубы.
Райнер все стоял, прислонясь к столу и скрестя на
груди свои
сильные руки; студент и Барилочка сидели молча, и только один Арапов спорил с Ярошиньским.
Она нежно улыбалась издали Александру. С каждым движением лодки к берегу
грудь ее поднималась и опускалась
сильнее.
Она
сильнее прижимает к
груди уродливое, неудавшееся чадо и молится еще долее и жарче.
На третий, на четвертый день то же. А надежда все влекла ее на берег: чуть вдали покажется лодка или мелькнут по берегу две человеческие тени, она затрепещет и изнеможет под бременем радостного ожидания. Но когда увидит, что в лодке не они, что тени не их, она опустит уныло голову на
грудь, отчаяние
сильнее наляжет на душу… Через минуту опять коварная надежда шепчет ей утешительный предлог промедления — и сердце опять забьется ожиданием. А Александр медлил, как будто нарочно.
Но ты гибкая и
сильная, у тебя
грудь, как у девушки, и ты вся — порывистая, подвижная.
Разумеется, Бельтов сделал Карпу Кондратьичу визит; на другой день Марья Степановна протурила мужа платить почтение, а через неделю Бельтов получил засаленную записку, с
сильным запахом бараньего тулупа, приобретенным на
груди кучера, принесшего ее; содержание ее было следующее...
Она снова стала покрывать поцелуями его руку, которую он по забывчивости оставил в ее руке. От
сильного движения ворот ее рубашки расстегнулся, и перед глазами графа мелькнула ее обнаженная
грудь. Она заметила это, выпустила его руку и стала торопливо застегиваться, но он уже привлек ее к себе.
Только что я занес ногу за высокий порог калитки, вдруг чья-то
сильная рука схватила меня за
грудь.
Усталость кружила ей голову, а на душе было странно спокойно и все в глазах освещалось мягким и ласковым светом, тихо и ровно наполнявшим
грудь. Она уже знала это спокойствие, оно являлось к ней всегда после больших волнений и — раньше — немного тревожило ее, но теперь только расширяло душу, укрепляя ее большим и
сильным чувством. Она погасила лампу, легла в холодную постель, съежилась под одеялом и быстро уснула крепким сном…
У нее рвалось сердце, в
груди было тесно, в горле сухо и горячо. Глубоко внутри ее рождались слова большой, все и всех обнимающей любви и жгли язык ее, двигая его все
сильней, все свободнее.
Вечером, уже после ужина, я сидел у себя в комнат Вдруг дверь стремительно раскрылась, и вошел папа. Никогда я его таким не видел: он превосходно владел собою в самом
сильном гневе говорил спокойно и сдержанно. Но тут он шатался от бешенства, глаза горели,
грудь тяжело дышала.
Сильный запах турецкого табаку и сухих трав, заткнутых за божницей, обдал его — и боже! — сколь знакомая картина предстала его взору: с беспорядочно причесанной головой, с следами еще румян на лице, в широкой блузе, полузастегнутой на
груди, сидела Настенька в креслах.
Известно, что крайности отражаются крайностями и что самый
сильный протест бывает тот, который поднимается, наконец, из
груди самых слабых и терпеливых.
Первый день буду держать по полпуда «вытянутой рукой» пять минут, на другой день двадцать один фунт, на третий день двадцать два фунта и так далее, так что, наконец, по четыре пуда в каждой руке, и так, что буду
сильнее всех в дворне; и когда вдруг кто-нибудь вздумает оскорбить меня или станет отзываться непочтительно об ней, я возьму его так, просто, за
грудь, подниму аршина на два от земли одной рукой и только подержу, чтоб чувствовал мою силу, и оставлю; но, впрочем, и это нехорошо; нет, ничего, ведь я ему зла не сделаю, а только докажу, что я…»
Что-то такое новое, хорошее, еще не испытанное проснулось у ней в
груди, не в душе, а именно — в
груди, где теперь вставала с страшной силой жгучая потребность не того, что зовут любовью, а более
сильное и могучее чувство…
После давешней крутой сцены он чувствовал какую-то усталость, какой-то упадок в
груди; весь он как-то был утомлен, разбит, словно бы после длинного перехода или после непомерно долгой верховой езды, но только это была усталость и разбитость не совсем физическая, а более моральная, душевная, — ощущения, которые, впрочем, почти всегда сопровождают и
сильную усталость физическую.
Его радовало видеть, как свободно и грациозно сгибался ее стан, как розовая рубаха, составлявшая всю ее одежду, драпировалась на
груди и вдоль стройных ног; как выпрямлялся ее стан и под ее стянутою рубахой твердо обозначались черты дышащей
груди; как узкая ступня, обутая в красные старые черевики, не переменяя формы, становилась на землю; как
сильные руки, с засученными рукавами, напрягая мускулы, будто сердито бросали лопатой, и как глубокие черные глаза взглядывали иногда на него.
Дядя Ерошка был огромного роста казак, с седою как лунь широкою бородой и такими широкими плечами и
грудью, что в лесу, где не с кем было сравнить его, он казался невысоким: так соразмерны были все его
сильные члены.
О нет, Мизгирь, не страхом
Полна душа моя. Какая прелесть
В речах твоих! Какая смелость взора!
Высокого чела отважный вид
И гордая осанка привлекают,
Манят к тебе. У
сильного — опоры,
У храброго — защиты ищет сердце
Стыдливое и робкое. С любовью
Снегурочки трепещущая
грудьК твоей
груди прижмется.
И матросы
сильнее наваливались на вымбовки [Вымбовки — толстые и довольно длинные палки, вставляемые в голову шпиля.], упираясь на них
грудью, и якорная цепь с тихим лязгом выбиралась через клюз [Клюз — сквозное отверстие в борту для якорных цепей.].
В
груди лозищанина подымалось что-то незнакомое, неиспытанное,
сильное.
Забору этому не было конца ни вправо, ни влево. Бобров перелез через него и стал взбираться по какому-то длинному, крутому откосу, поросшему частым бурьяном. Холодный пот струился по его лицу, язык во рту сделался сух и неподвижен, как кусок дерева; в
груди при каждом вздохе ощущалась острая боль; кровь
сильными, частыми ударами била в темя; ушибленный висок нестерпимо ныл…
В зрительный зал клуба они пришли, когда доклад уж начался. Военный с тремя ромбами на воротнике громким, привычно четким голосом говорил о Чемберлене, о стачке английских углекопов. Говорил хорошо, с подъемом. А когда речь касалась империалистов, брови сдвигались, в лице мелькало что-то
сильное и грозное, и тогда глаза Нинки невольно обращались на красную розетку революционного ордена на его
груди.
Он бил себя кулаком в
грудь и кричал в странном возбуждении,
сильнее, чем вино, опьянявшем хозяина...