Неточные совпадения
Он подвергался самым разнообразным приключениям: ночевал
в болотах, на деревьях, на крышах, под мостами,
сиживал не раз взаперти на чердаках,
в погребах и
сараях, лишался ружья, собаки, самых необходимых одеяний, бывал бит сильно и долго — и все-таки, через несколько времени, возвращался домой, одетый, с ружьем и с собакой.
Часа два спустя мы уже все
сидели, по мере возможности обсушенные,
в большом сенном
сарае и собирались ужинать.
В длинном этом
сарае их было человек десять, двое сосредоточенно играли
в шахматы у окна, один писал письмо и, улыбаясь, поглядывал
в потолок, еще двое
в углу просматривали иллюстрированные журналы и газеты, за столом пил кофе толстый старик с орденами на шее и на груди, около него
сидели остальные, и один из них, черноусенький, с кошечьим лицом, что-то вполголоса рассказывал, заставляя старика усмехаться.
Речь Жадаева попала
в газеты, насмешила Москву, и тут принялись за очистку Охотного ряда. Первым делом было приказано иметь во всех лавках кошек. Но кошки и так были
в большинстве лавок. Это был род спорта — у кого кот толще. Сытые, огромные коты
сидели на прилавках, но крысы обращали на них мало внимания.
В надворные
сараи котов на ночь не пускали после того, как одного из них
в сарае ночью крысы сожрали.
Очень помню, что мать, а иногда нянька держит меня на руках, одетого очень тепло, что мы
сидим в карете, стоящей
в сарае, а иногда вывезенной на двор; что я хнычу, повторяя слабым голосом: «Супу, супу», — которого мне давали понемножку, несмотря на болезненный, мучительный голод, сменявшийся иногда совершенным отвращеньем от пищи.
Они
сидели в приемной графа уже после осмотра тела утопленницы, перенесенного с берега реки
в один из светлых
сараев, где шло приготовление к судебно-медицинскому вскрытию.
Шишлин свалился на бок там, где
сидел. Фома лег на измятой соломе рядом со мною. Слобода спала, издали доносился свист паровозов, тяжелый гул чугунных колес, звон буферов.
В сарае разноголосо храпели. Мне было неловко — я ждал каких-то разговоров, а — ничего нет…
Он
сидел теперь
в гостиной, и эта комната производила странное впечатление своею бедною, мещанскою обстановкой, своими плохими картинами, и хотя
в ней были и кресла, и громадная лампа с абажуром, она все же походила на нежилое помещение, на просторный
сарай, и было очевидно, что
в этой комнате мог чувствовать себя дома только такой человек, как доктор; другая комната, почти вдвое больше, называлась залой, и тут стояли одни только стулья, как
в танцклассе.
Они
сидели в лучшем, самом уютном углу двора, за кучей мусора под бузиной, тут же росла большая, старая липа. Сюда можно было попасть через узкую щель между
сараем и домом; здесь было тихо, и, кроме неба над головой да стены дома с тремя окнами, из которых два были заколочены, из этого уголка не видно ничего. На ветках липы чирикали воробьи, на земле, у корней её,
сидели мальчики и тихо беседовали обо всём, что занимало их.
— Царь
сидит с своими воинами
в темном и длинном
сарае, вокруг огня.
Тогда мы, два нищих,
сидя под крышей заброшенного
сарая, на земле, где была закопана нами груда чистого золота,
в мечтах своих, естественно, ограбили всю Шехерезаду.
И
в ту же секунду отпрянула назад, подавив
в себе крик испуга, готовый уже, было, сорваться с ее губ. Пятеро неприятельских солдат-австрийцев
сидели и лежали посреди
сарая вокруг небольшого ручного фонаря, поставленного перед ними на земле, На них были синие мундиры и высокие кепи на головах. Их исхудалые, обветренные и покрасневшие от холода лица казались озлобленными, сердитыми. Сурово смотрели усталые, запавшие глубоко
в орбитах глаза.
Да как
сидел,
в одной рубашке и кальцонах, — марш на
сарай.
Все это нас ужасно смутило: нам представлялось и жалостное наше путешествие на несчастной паре вместо тройки, и потом нам чрезвычайно жалко было обреченной на съедение медведю лошади, так как мы уже успели сильно сдружиться с Кириллиными конями — и особенно с левым буланым мерином, у которого был превеселый нрав, дозволявший ему со всех, кто к нему подходил, срывать шапки, и толстая широкая спина, на которой мы по очереди
сиживали в то время, когда буланый ел на покорме под
сараями свой овес.
Должен я вам сказать, видал я
в моей жизни множество самых разных фигур. Достаточно того одного, что
сидел в тюрьме. Но вот, ей-богу, такого безобразника и бесстыдника, как он, я ни разу не встречал. Чему он нас, мальчишек, учил, что заставлял нас делать там, за каретным
сараем, между дровами, я вам даже не смею сказать — совестно. Ей-богу. А ведь был он сам почти ребенок…
В полусумраке большого
сарая, у печи, где свистела и гудела жаркая топка,
сидели два истопника, а сверху темнела огромная сковорода, и там кипел рассол, и оттуда шли густые пары, хватавшие за горло…
Кучер Степан, дворник Михайло, кучеров внук Алешка, приехавший погостить к деду из деревни, и Никандр, семидесятилетний старик, приходивший каждый вечер во двор продавать селедки,
сидели вокруг фонаря
в большом каретном
сарае и играли
в короли.
«Где тут думать о счастливой стороне человеческой жизни, когда, вы видите, я на бочке
сижу в грязном
сарае и работаю», говорило выражение его лица.