Неточные совпадения
Один, первый разряд — люди совершенно невинные,
жертвы судебных ошибок, как мнимый поджигатель Меньшов, как Маслова и др. Людей этого разряда было не очень много, по наблюдениям священника — около
семи процентов, но положение этих людей вызывало особенный интерес.
«Люби открыто, не крадь доверия, наслаждайся счастьем и плати
жертвами, не играй уважением людей, любовью
семьи, не лги позорно и не унижай собой женщины! — думал он. — Да, взглянуть на нее, чтоб она в этом взгляде прочла себе приговор и казнь — и уехать навсегда!»
Наступила тяжелая пауза. Катерина Ивановна, видимо, стеснялась; Привалову вдруг сделалось жаль этой красивой девушки, вырванной из
семьи в качестве
жертвы общественного темперамента. «Ведь она человек, такой же человек, как все другие, — подумал Привалов, невольно любуясь смутившейся красавицей. — Чем же хуже нас? Ее толкнула на эту дорогу нужда, а мы…» Катерина Ивановна поймала этот взгляд и как-то болезненно выпрямилась, бросив на Привалова нахальный, вызывающий взгляд.
Стало быть, если, как говорят, представителей общества, живущих в Петербурге, только пять, то охранение доходов каждого из них обходится ежегодно казне в 30 тысяч, не говоря уже о том, что из-за этих доходов приходится, вопреки задачам сельскохозяйственной колонии и точно в насмешку над гигиеной, держать более 700 каторжных, их
семьи, солдат и служащих в таких ужасных ямах, как Воеводская и Дуйская пади, и не говоря уже о том, что, отдавая каторжных в услужение частному обществу за деньги, администрация исправительные цели наказания приносит в
жертву промышленным соображениям, то есть повторяет старую ошибку, которую сама же осудила.
И так без конца, день за днем, месяцы и годы, живут они в своих публичных гаремах странной, неправдоподобной жизнью, выброшенные обществом, проклятые
семьей,
жертвы общественного темперамента, клоаки для избытка городского сладострастия, оберегательницы семейной чести четыреста глупых, ленивых, истеричных, бесплодных женщин.
В октябре 1888 года по Москве разнесся слух о крушении царского поезда около станции Борки. Говорили смутно о злостном покушении. Москва волновалась. Потом из газет стало известно, что катастрофа чудом обошлась без
жертв. Повсюду служились молебны, и на всех углах ругали вслух инженеров с подрядчиками. Наконец пришли вести, что Москва ждет в гости царя и царскую
семью: они приедут поклониться древним русским святыням.
С завтрашнего дня он должен пресмыкаться у ее ног, готовый на всякие
жертвы, — от денежных до чести своего имени и чести своей
семьи включительно.
За ней незаметно шла другая, внутренняя жизнь этой
семьи, велась, начатая еще в Шестове, подпольная интрига, развертывалась во всю ширь страшная жизненная драма. Новой
жертвой этой интриги, новым страдательным лицом этой драмы была намечена княжна Лидия Дмитриевна.
«Для тебя, божество мое, принес я все эти
жертвы, принесу, если понадобится, еще большие, отдам самую жизнь. Найдешь ли ты, что теперь я хотя частью искупил свою вину перед тобой, подаришь ли хоть ласковым словом, когда я явлюсь к тебе, быть может, изгнанный из родной
семьи, покинутый всеми, одинокий, бездомный!..»
И останется он постоянным жителем города С.-Петербурга, и наймет себе девицу Сузетту, а Марью Потапьевну шлет в К., в
жертву издевкам Анны Ивановны и
семьи Николая Осиповича…
Убитым, казалось, безысходным горем голосом начала рассказ Екатерина Петровна. Она описала ей свое падение в Грузине, выставив себя
жертвой соблазна графа, свою жизнь за последние
семь лет, свою сиротскую, горькую долю.
— Главное, увлечь и надуть этого сладострастного солдафона, а там мы сумеем заставить его развестись и жениться на тебе, ты девушка из хорошей дворянской
семьи, а твоя идеальная дура сама тебе поможет в этом, если ты представишься ей
жертвой его обольщений или даже его силы…
Ради нее он отдает себя и
семью в
жертву каторге, ради нее терпеливо выносит всякие неожиданности.
Такими же трупами были наполнены опустевшие дома, обыватели которых, оставшиеся в живых, бежали, — иногда же вся
семья с чадами и домочадцами в несколько часов делалась
жертвой моровой язвы.
Не то чтобы идея о замощении базарной площади была для старика новостью; нет, и его воображение когда-то пленялось ею, но он оставил эту затею (и не без сожаления оставил!), потому что из устных и письменных преданий убедился, что до него уже
семь губернаторов погибло
жертвою этой ужасной идеи.
А вот ты подумай! (Подходит к ней.) Ты подумай! Я лишил тебя
семьи, благополучия, будущности… За что? К чему? Я ограбил тебя, как самый злейший враг твой! Что я могу тебе дать? Чем я могу заплатить тебе за твои
жертвы? Этот беззаконный узел твое несчастье, твое minimum, твоя гибель! (Садится.)
Мог ли Сурмин думать, что в это самое время; смерть вырывала
жертву из дорогой ему
семьи и носилась уже над другою!
Он настолько горячо и убедительно говорил о своей привязанности и благодарности ко всему семейству князей Прозоровских, что самая
жертва жизнью для счастья этой
семьи являлась лишь простым логическим последствием этой привязанности.
— Когда мы познакомились с тобой и я писала ему об этом и описывала твое положение и твой характер, он отвечал мне: «Остерегайтесь поддерживать гордость этой девушки: такие характеры способны к неудержимым
жертвам — и в этой
жертве все их оправдание». Я его не послушалась, я укрепляла в тебе твою решимость отказать Сержу, потому что я предвидела твое положение в этой напыщенной
семье…
Через горнило бедствий, насильственно отторгая его от дома, от
семьи, от суетных забот о жизни, вела его могучая рука к великому подвигу, к великой
жертве.
Иван. Дети, друзья мои! Здесь, окружая дорогое нам тело умершего, пред лицом вечной тайны, которая скрыла от нас навсегда — навсегда… э-э… и принимая во внимание всепримиряющее значение её… я говорю о смерти, отбросим наши распри, ссоры, обнимемся, родные, и всё забудем! Мы —
жертвы этого ужасного времени, дух его всё отравляет, всё разрушает… Нам нужно всё забыть и помнить только, что
семья — оплот, да…
— В таком случае, это уже сделано. Не медли же, говори как можно скорей и понятней, чтт я должна принести счастью
семьи моей в
жертву? Жизнь мою?
Служебный перерыв между генерал-губернаторством и командирством был вызван особым семейным обстоятельством, которое свидетельствует о крайней серьезности отношений генерала к своим отеческим обязанностям. Копцевич был не только превосходный сын отечества, но и чадолюбивейший отец
семьи, и когда выгоды последней требовали какой-нибудь
жертвы, он не дорожил ничем, — ни местом, ни карьерою. Исмайлов говорит...
—
Жертва, мой друг, будет невелика! — сказал он. — Ты должна будешь писать это описание под мою диктовку, что отнимет у тебя не более семи-восьми часов, и переписать его начисто и между прочим, этак мимоходом, изложить на бумаге и свое мнение относительно всех моих произведений…Ты женщина, а большинство моих читателей составляют женщины…
Девочка волнуется, растрогивается и тоже плачет. Сердце ее теперь рвется к
семье и готово на всякую
жертву — лишь бы только это было в ее возможности.