Неточные совпадения
Летики не было; он увлекся; он, вспотев, удил с увлечением азартного игрока. Грэй вышел из чащи в кустарник, разбросанный по скату холма. Дымилась и горела трава; влажные цветы выглядели как дети, насильно умытые холодной водой. Зеленый мир дышал бесчисленностью крошечных
ртов, мешая проходить Грэю среди своей ликующей тесноты. Капитан выбрался на открытое место, заросшее пестрой травой, и увидел здесь спящую молодую
девушку.
Слушателями были: мальчик лет пятнадцати, с довольно веселым и неглупым лицом и с книгой в руках, молодая
девушка лет двадцати, вся в трауре и с грудным ребенком на руках, тринадцатилетняя девочка, тоже в трауре, очень смеявшаяся и ужасно разевавшая при этом
рот, и, наконец, один чрезвычайно странный слушатель, лежавший на диване малый лет двадцати, довольно красивый, черноватый, с длинными, густыми волосами, с черными большими глазами, с маленькими поползновениями на бакенбарды и бородку.
Все переглянулись с недоумением: такой приказ был новостью в заведении. Однако
девушки встали одна за другой, нерешительно, с открытыми глазами и
ртами.
Нюра — маленькая, лупоглазая, синеглазая
девушка; у нее белые, льняные волосы, синие жилки на висках. В лице у нее есть что-то тупое и невинное, напоминающее белого пасхального сахарного ягненочка. Она жива, суетлива, любопытна, во все лезет, со всеми согласна, первая знает все новости, и если говорит, то говорит так много и так быстро, что у нее летят брызги изо
рта и на красных губах вскипают пузыри, как у детей.
Княгиня, вместо ответа, с легкостью молоденькой
девушки, соскочила с софы, подбежала к Гиршфельду и зажала ему
рот крепким поцелуем.
Старцеву представили Екатерину Ивановну, восемнадцатилетнюю
девушку, очень похожую на мать, такую же худощавую и миловидную. Выражение у нее было еще детское и талия тонкая, нежная; и девственная, уже развитая грудь, красивая, здоровая, говорила о весне, настоящей весне. Потом пили чай с вареньем, с медом, с конфетами и с очень вкусными печеньями, которые таяли во
рту. С наступлением вечера, мало-помалу, сходились гости, и к каждому из них Иван Петрович обращал свои смеющиеся глаза и говорил...
— Но вы понимаете ли, что говорить такие вещи о
девушке значит позорить, убивать ее, и я не позволю того никому и всем
рот зажму! — продолжал кричать Егор Егорыч.
Служитель громогласно так и доложил инспектору. Один мой товарищ-однокурсник, богатый, весело живший молодой человек, рассказывал, что иногда встречает Соколова в очень дорогом тайном притоне; там устраивались афинские ночи, голые посетители танцевали с голыми, очень красивыми
девушками, Профессор стоял в дверях, жевал беззубым
ртом и, поправляя очки на близоруких глазах, жадно глядел на танцующие пары.
Они поместились около рубки второго класса, против каюты, где спал Яков Иванович и Сергей. Баба скоро куда-то исчезла, а к
девушке подсел Сергей, жадно растягивая лягушечий
рот.
Девушка была полненькая, в темном гладком платье; по ее овальному лицу медленно стекали слезы; мокрые голубые глаза, не отрываясь, смотрели в лицо вотчима, на острые кости, большой заострившийся нос и темный
рот.
Замолчал, все шире открывая
рот, и вдруг вскрикнул, хрипло, точно ворон; завозился на койке, сбивая одеяло, шаря вокруг себя голыми руками;
девушка тоже закричала, сунув голову в измятую подушку.
Но, кроме сознания, что мир время от времени пускает бродить детей, даже не позаботившись одернуть им рубашку, подол которой они суют в
рот, красуясь торжественно и пугливо, — не было у меня к этой
девушке ничего пристального или знойного, что могло бы быть выражено вопреки воле и памяти.
Даже старик Панталеоне, который, прислонясь плечом к притолке двери и уткнув подбородок и
рот в просторный галстух, слушал важно, с видом знатока, — даже тот любовался лицом прекрасной
девушки и дивился ему — а, кажется, должен был он к нему привыкнуть!
На масленице у своего дворца, против церкви Рождества, она собирала слободских
девушек и парней кататься на салазках, связанных ремнями, с горы, названной по дворцу царевниному — Царевною, с которыми и сама каталась первая. Той же широкой масленицей вдруг вихрем мчится по улицам ликующей слободы тройка удалая; левая кольцом, правая еле дух переводит, а коренная на всех рысях с пеной у
рта. Это тешится, бывало, она, царевна, покрикивая удалому гвардейцу-вознице русскую охотничью присказку...
Удивлённо мигая, Кожемякин смотрел на него, на
девушку, сидевшую с полуоткрытым
ртом, упираясь на колени: оба такие молодые, а придумали что-то особенное.
Бутон. Мэтр, вам памятник поставят.
Девушка у фонтана, а изо
рта у нее бьет струя. Вы выдающаяся личность, но только замолчите… Чтобы у вас язык отсох… За что меня вы губите?..
Малиновые губы маленького
рта вздрагивали самодовольной улыбкой;
девушка любовалась собою, как дитя игрушкой, которая ему ещё не надоела.
Наружная дверь без стука открылась, вошла в кухню миловидная
девушка в теплом платке, с нежным румянцем, чудесными, чистыми глазами и большим хищным
ртом.
Девочка, испуганная, ошалевшая, недоумевающая, не успевала открыть
рта, а вопросы все сыпались и сыпались на нее градом.
Девушки и дети все теснее и теснее окружали ее.
У него маленький красивый
рот, точно у
девушки, кисти рук — длинные, он вертит в живых пальцах золотой цветок розы и, прижимая его к пухлым губам, закрывает глаза.
Центром общества служила любовница Шабалина, экс-арфистка Варвара Тихоновна; это была красивая
девушка с смелым лицом и неприятным выражением широкого чувственного
рта и выпуклых темных глаз.
Едва он скрылся, как из этих же ворот выбежала босоногая
девушка с завязанной платком щекой и спешно направилась в нашу сторону. Ее хитрое лицо отражало разочарование, но, добежав до угла и увидев нас, она застыла на месте, раскрыв
рот, потом метнула искоса взглядом, прошла лениво вперед и тотчас вернулась.
— Если сцена, — сказал он, входя, — то надо закрывать дверь. Кое-что я слышал. Мамаша Арколь, будьте добры дать немного толченого перцу для рагу. Рагу должно быть с перцем. Будь у меня две руки, — продолжал он в том же спокойном деловом темпе, — я не посмотрел бы на тебя, Лемарен, и вбил бы тебе этот перец в
рот. Разве так обращаются с
девушкой?
«Вот, — думал Колесов, — приеду в Москву. Устроюсь где-нибудь в конторе, рублей на пятьдесят в месяц. Года два прослужу, дадут больше… Там, бог даст, найду себе по сердцу какую-нибудь небогатую
девушку, женюсь на ней, и заживем… И чего не жить! Человек я смирный, работящий, вина в
рот не беру… Только бы найти место, и я счастлив… А Москва велика, люди нужны… Я человек знающий, рекомендация от хозяина есть, значит, и думать нечего».
Иннокентий Антипович уже раскрыл было
рот, чтобы предупредить молодую
девушку и посоветовать ей не выходить вечером из ее комнаты, но в эту минуту вошел Петр Иннокентьевич и бросил на своего друга такой взгляд, который сковал ему язык. Иннокентий Антипович лишь долгим взглядом окинул Марью Петровну и вышел. В этом взгляде была немая мольба, но молодая
девушка не поняла его.
Девушка изредка щурилась, когда повертывала голову в сторону дома, где был юг. Ее высокая грудь вдыхала в себя струи воздуха, с милым движением
рта. Розовые губы ее заметно раскрывались, и
рот оставался полуоткрытым несколько секунд — из него выглядывали тесно сидящие зубы, блестевшие на солнце.
Все мы, конечно, были знакомы г-ну Шмиту. Он был истинный артист своего дела и знал студентов не только по фамилиям, но и по степени их аппетита и по их вкусам. Меня всегда забавляло странное сходство толстого и некрасивого немца с его субтильной и хорошенькой дочкой. Когда он смеялся, широкий
рот раскрывался до ушей, и он становился похож на толстую лягушку…
Девушка казалась мне теперь маленьким головастиком…
Фон Ферзен обернулся к Доннершварцу, с открытым
ртом не отрываясь смотревшему на молодую
девушку и насупившемуся при имени Бернгарда.
Эта тонкая, красивая, неизменно строгая
девушка с маленьким, изящно очерченным
ртом всякий раз, когда начинался деловой разговор, говорила мне сухо...
Фон-Ферзен обернулся к Доннершварцу, с открытым
ртом неотрывно смотревшему на молодую
девушку и насупившемуся при имени Бернгарда.
— То
рота, отец мой, а то
девушка благородная, жена, — заметила матушка с неудовольствием.
Несчастная
девушка, разделявшая с Марфой Андревной все ужасы прошедшей ночи, поплатилась за это жизнью. Несмотря на то, что она только лежала связанною и не подверглась от разбойников никаким другим истязаниям, она не выдержала и к утру начала терзаться многотрудными, несчастными, преждевременными родами, которые перенесть ей было тем тяжче, что она лежала скрученная по всем суставам и едва высвободила из-под тугой повязки
рот, чтобы облегчать свои страдания стоном.
И что же Марфа Андревна увидала? она увидала, что прямо против нее, в другой комнате, на сундуке лежит
девушка, та самая, которою грешен был Алексей Никитич, и лежит она очень странно и неестественно — лежит вся навзничь, руки под спиною, а во
рту платок.
Плачущий поп и плачущие дьяки пели венчанье плачущей боярышне, которую со связанными сзади локоточками и завязанным
ртом держали на руках плачущие
девушки; но сам боярин, ко всеобщему удивлению, молился искренно, тихо и с умилением.
— Ну-ка! — сказал Четыхер, пошевелив плечом. Она, сладко чмокнув губами, спокойно и глубоко вздохнула. Человек посмотрел в лицо
девушки, осыпанное рыжими прядями растрепанных волос, —
рот Паши был удивленно полуоткрыт, на щеках блестели еще не засохшие слезы, руки бессильно повисли вдоль тела. Четыхер усмехнулся и, качая головою, проворчал...
Написав это письмо,
девушка достала из бювара своей госпожи конверт и начала тщательно выводить адрес. В это время портьера раскрылась с другой стороны будуара, и в комнату, выпятив зоб, как гусыня, вошла рослая белая женщина лет сорока пяти, с большим
ртом и двухэтажным подбородком. Это была домовая кухарка.
От особой ли манеры кокетничать или от близорукости, глаза ее были прищурены, нос был нерешительно вздернут,
рот мал, профиль слабо и вяло очерчен, плечи узки не по летам, но тем не менее
девушка производила впечатление настоящей красавицы, и, глядя на нее, я мог убедиться, что русскому лицу для того, чтобы казаться прекрасным, нет надобности в строгой правильности черт, мало того, даже если бы
девушке вместо ее вздернутого носа поставили другой, правильный и пластически непогрешимый, как у армяночки, то, кажется, от этого лицо ее утеряло бы всю свою прелесть.
Дуня вверху в окне стоит, мимо смотрит. Постельные
девушки рты ладонями прикрывают, перемигиваются. Вздулся волдырь, да и лопнул!
— Позвольте, барышня, позвольте, — говорила
девушка, стоя на коленах, обдергивая платье и с одной стороны
рта на другую переворачивая языком булавки.
Черноглазая, с большим
ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, выскочившими из корсажа от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не
девушка.