Неточные совпадения
И Анисья, в свою очередь, поглядев однажды только, как Агафья Матвеевна царствует в кухне, как соколиными очами, без бровей, видит каждое неловкое движение неповоротливой Акулины; как гремит приказаниями вынуть, поставить, подогреть, посолить, как на рынке одним взглядом и много-много прикосновением пальца безошибочно решает, сколько курице месяцев от
роду, давно ли уснула
рыба, когда сорвана с гряд петрушка или салат, — она с удивлением и почтительною боязнью возвела на нее глаза и решила, что она, Анисья, миновала свое назначение, что поприще ее — не кухня Обломова, где торопливость ее, вечно бьющаяся, нервическая лихорадочность движений устремлена только на то, чтоб подхватить на лету уроненную Захаром тарелку или стакан, и где опытность ее и тонкость соображений подавляются мрачною завистью и грубым высокомерием мужа.
— Меня эти вопросы не задевают, я смотрю с иной стороны и вижу: природа — бессмысленная, злая свинья! Недавно я препарировал труп женщины, умершей от
родов, — голубчик мой, если б ты видел, как она изорвана, искалечена! Подумай:
рыба мечет икру, курица сносит яйцо безболезненно, а женщина родит в дьявольских муках. За что?
Сегодня привезли нам десятка два
рыб, четыре бочонка воды, да старик вынул из-за пазухи сверток бумаги с сушеными трепангами (
род морских слизняков с шишками).
Мы пока делаем то же:
рыбы пропасть, камбала, бычки, форели,
род налимов.
Про семейства гиляков рассказывают, что они живут здесь зимой при 36˚ мороза под кустами валежнику, даже матери с грудными детьми, а захотят погреться, так разводят костры, благо лесу много. Едят
рыбу горбушу или черемшу (
род чесноку).
Конфекты были — тертый горошек с сахарным песком, опять морковь, кажется, да еще что-то в этом
роде, потом разные подобия
рыбы, яблока и т. п., все из красного и белого риса.
Наконец объяснилось, что Мотыгин вздумал «поиграть» с портсмутской леди, продающей
рыбу. Это все равно что поиграть с волчицей в лесу: она отвечала градом кулачных ударов, из которых один попал в глаз. Но и матрос в своем
роде тоже не овца: оттого эта волчья ласка была для Мотыгина не больше, как сарказм какой-нибудь барыни на неуместную любезность франта. Но Фаддеев утешается этим еще до сих пор, хотя синее пятно на глазу Мотыгина уже пожелтело.
Сегодня суббота: по обыкновению, привезли провизию и помешали опять служить всенощную. Кроме зелени всякого
рода,
рыбы и гомаров привезли, между прочим, маленького живого оленя или лань, за неимением свиней; говорят, что больше нет; остались поросята, но те нужны для приплода.
Разумеется, есть люди, которые живут в передней, как
рыба в воде, — люди, которых душа никогда не просыпалась, которые взошли во вкус и с своего
рода художеством исполняют свою должность.
Ей-богу, я хотел бы на несколько дней сделаться лошадью, растением или
рыбой или побыть женщиной и испытать
роды; я бы хотел пожить внутренней жизнью и посмотреть на мир глазами каждого человека, которого встречаю.
Первые были увешаны калачами, витушками, а в корзинках, стоящих у их ног, была всякая снедь, яйца, огурцы, кедровые шишки, сера[
Род древесной смолы, которую жуют в Сибири, как предохранительное средство от цинги.] и прочее; тут же стояли бутылки с молоком, сливками; мужчины предлагали колбасу,
рыбу вяленую и свежую и бутылочный квас.
— Что ж, каждый ищет где лучше.
Рыба… то есть каждый ищет своего
рода комфорта; вот и всё. Чрезвычайно давно известно.
Бретань — всякого
рода мясо и самых молочных кормилиц, Нериге — пироги с начинкой, Гасконь — душистые трюфли, душистое вино и лгунов 52, Бургонь — вино и живность; Шампань — шампанское, Лион — колбасу, Прованс — оливковое масло, Ницца — фрукты в сахаре, Пиренеи — красных куропаток, Ланды — перепелок и ортоланов 53, океан и Средиземное море — всевозможные сорта
рыб, раков и устриц…
«3-я, осенняя плавня, начинающаяся 1 октября и оканчивающаяся в ноябре, имеет то отличие от весенней, что, во-первых, в оной употребляются сети совсем другого
рода, то есть сплетенные наподобие мешка, которым
рыбу как бы черпают, [Это потому, что
рыба в сие время избрала место на зимовку.
Его течение быстро; мутные воды наполнены
рыбою всякого
рода; берега большею частию глинистые, песчаные и безлесные, но в местах поемных удобные для скотоводства.
То, что мы сейчас собираемся сделать, — без сомнения, преступление. По своеобразному старинному обычаю, позволяется ловить в бухте
рыбу только на удочку и в мережки. Лишь однажды в год, и то не больше как в продолжение трех дней, ловят ее всей Балаклавой в общественные сети. Это — неписаный закон, своего
рода историческое рыбачье табу.
Если же по прошествии долгого времени
рыба не отпутывается и слышно по руке, что она крепко затянулась и задела на дне за корни травы или корягу, то надобно лезть в воду и отцепить руками: тут сохранится иногда и удочка и
рыба, или надобно достать длинный шест, вырезать на тонком конце его углубление (
род рогульки) и, дойдя им по лесе до крючка и до корня травы, за которую он зацепил, легонько вырвать траву из дна или отцепить от коряги; в этом случае
рыбу уже трудно сохранить.
Все
роды больших
рыб, не исключая и хищных, до невероятности жадны до линючего рака.
Этот
род уженья бывает успешнее в водах чистых и довольно быстро текущих, особенно в реках степных, потому что в степях более водится кобылки, чем в других местах, и
рыба привыкла к ней, часто попадающей в воду.
Это избиение всех
родов форели, противное истинному охотнику до уженья, как и всякая ловля
рыбы разными снастями, производится следующим образом: в темную осеннюю ночь отправляются двое охотников, один с пуком зажженной лучины, таща запас ее за плечами, а другой с острогою; они идут вдоль по речке и тщательно осматривают каждый омуток или глубокое место, освещая его пылающей лучиной;
рыба обыкновенно стоит плотно у берега, прислонясь к нему или к древесным корням; приметив красулю, пестряка, кутему или налима, охотник с острогой заходит с противоположной стороны, а товарищ ему светит, ибо стоя на берегу, под которым притаилась спящая
рыба, ударить ее неловко, да и не видно.
Часть стены тотчас вывалилась полукругом, образовав полку с углублением за ней, где вспыхнул свет; за стеной стало жужжать, и я не успел толком сообразить, что произошло, как вровень с упавшей полкой поднялся из стены
род стола, на котором были чашки, кофейник с горящей под ним спиртовой лампочкой, булки, масло, сухари и закуски из
рыбы и мяса, приготовленные, должно быть, руками кухонного волшебного духа, — столько поджаристости, масла, шипенья и аромата я ощутил среди белых блюд, украшенных рисунком зеленоватых цветов.
— Ладно, так!.. Ну, Ванюшка, беги теперь в избу, неси огонь! — крикнул Глеб, укрепив на носу большой лодки козу —
род грубой железной жаровни, и положив в козу несколько кусков смолы. — Невод свое дело сделал: сослужил службу! — продолжал он, осматривая конец остроги — железной заостренной стрелы, которой накалывают
рыбу, подплывающую на огонь. — Надо теперь с лучом поездить… Что-то он пошлет? Сдается по всему, плошать не с чего: ночь тиха — лучше и требовать нельзя!
С вечера забирает он «верши» [
Род продолговатых корзин, сплетенных из хвороста; один конец верши сведен конусом, другой открыт для входа
рыбы, которая уже не может вернуться назад, задерживаемая другим плетенным из хвороста конусом, острие которого обращено внутрь.
Как
рыба ударом в голову, Я оглушен моею человечностью, роковое беспамятство гонит Меня в твою жизнь, но одно Я знаю твердо: Я из
рода свободных, Я из племени владык, свою волю претворяющих в законы.
— Приемыш, батюшка. Вот в Оспожино говейно [Успенский пост.] минет три года, нашел я его в монастырском лесу. Словечка не выронил — знать, обошел его лесовик. С того денечка нем, аки
рыба. Ни
роду, ни племени не обыскалось, так я ему, ведаешь, стал родной.
Но не все превосходное в своем
роде прекрасно; крот может быть превосходным экземпляром породы кротов, но никогда не покажется он «прекрасным»; точно то же надобно сказать о большей части амфибий, многих породах
рыб, даже многих птицах: чем лучше для естествоиспытателя животное такой породы, т. е. чем полнее выражается в нем его идея, тем оно некрасивее с эстетической точки зрения.
Несмотря на увлечение, с которым я всегда предавался разного
рода охотам, склонность к наблюдению нравов птиц, зверей и
рыб никогда меня не оставляла и даже принуждала иногда, для удовлетворения любопытства, жертвовать добычею, что для горячего охотника не шутка.
Я уже говорил в своих «Записках об уженье
рыбы» о необыкновенной жадности щук и рассказал несколько истинных происшествий, подтверждающих мое мнение. Вот еще два случая в том же
роде. Первый из них так невероятен и похож на выдумку, что нельзя не улыбнуться, слушая его описание. Я даже не решился бы рассказать его печатно, если бы не имел свидетеля, И. С.
Ружейная охота, степная, лесная и болотная, уженье форели всех трех
родов (другой
рыбы поблизости около меня не было), переписка с московскими друзьями, чтение книг и журналов и, наконец, литературные занятия наполняли мои летние и зимние досужные часы, остававшиеся праздными от внутренней, семейной жизни.
Тупица любит иногда пофилософствовать; он ввертывает тогда подобного
рода размышления: «Люди как
рыбы, большие поедают маленьких…» Иногда тупица пускается в остроумие и любезность.