Неточные совпадения
Шумела молодая рощица и, наверное, дождалась бы Советской власти, но вдруг в один прекрасный день — ни рощи, ни решетки, а булыжная мостовая пылит на ее месте желтым песком. Как? Кто? Что? — недоумевала Москва. Слухи разные — одно только верно, что Хомяков отдал приказание срубить деревья и замостить переулок и в этот же день
уехал за границу. Рассказывали, что он действительно испугался высылки из Москвы; говорили, что
родственники просили его не срамить их фамилию.
Это — учитель немецкого языка, мой дальний
родственник, Игнатий Францевич Лотоцкий. Я еще не поступал и в пансион, когда он приехал в Житомир из Галиции. У него был диплом одного из заграничных университетов, дававший тогда право преподавания в наших гимназиях. Кто-то у Рыхлинских посмеялся в его присутствии над заграничными дипломами. Лотоцкий встал, куда-то вышел из комнаты, вернулся с дипломом и изорвал его в клочки. Затем
уехал в Киев и там выдержал новый экзамен при университете.
Дешерт стал одеваться, крича, что он умрет в дороге, но не останется ни минуты в доме, где смеются над умирающим
родственником. Вскоре лошади Дешерта были поданы к крыльцу, и он, обвязанный и закутанный, ни с кем не прощаясь, уселся в бричку и
уехал. Весь дом точно посветлел. На кухне говорили вечером, каково-то у такого пана «людям», и приводили примеры панского бесчеловечья…
Князь воспользовался этим достоинством вполне: после первого года брака он оставил жену свою, родившую ему в это время сына, на руках ее отца-откупщика в Москве, а сам
уехал служить в — ю губернию, где выхлопотал, через покровительство одного знатного петербургского
родственника, довольно видное место.
Прошла осень, прошла зима, и наступила снова весна, а вместе с нею в описываемой мною губернии совершились важные события: губернатор был удален от должности, — впрочем, по прошению; сенаторская ревизия закончилась, и сенатор — если не в одном экипаже, то совершенно одновременно —
уехал с m-me Клавской в Петербург, после чего прошел слух, что новым губернатором будет назначен Крапчик, которому будто бы обещал это сенатор, действительно бывший последнее время весьма благосклонен к Петру Григорьичу; но вышло совершенно противное (Егор Егорыч недаром, видно, говорил, что граф Эдлерс — старая остзейская лиса): губернатором, немедля же по возвращении сенатора в Петербург, был определен не Петр Григорьич, а дальний
родственник графа Эдлерса, барон Висбах, действительный статский советник и тоже камергер.
— О, как же! — ответил Бавс. — Это была прихоть старика Сениэля. Я его знал. Он из Гель-Гью, но лет десять назад разорился и
уехал в Сан-Риоль. Его
родственники и посейчас живут здесь.
Хозяйка его, очень бедная пожилая вдова и чиновница, у которой он нанимал помещение, по непредвиденным обстоятельствам
уехала из Петербурга куда-то в глушь, к
родственникам, не дождавшись первого числа — срока найма своего.
Родственник. Как же это так, Сергей Петрович? Так и
уедут без ничего? Это что-то не по порядку.
Под старость ей стало тяжело нянчить хозяйских детей, и она захотела уйти «на покой», для чего и решила
уехать из города в то село, откуда была родом и где у нее оставались еще какие-то
родственники.
Вся наша семья
уехала в деревню, к
родственникам, и я один во всем доме — в этом особнячке, который так любил брат.
Накануне 23-го числа в Литвинове было сказано прислуге, что
родственник капитана
уезжает; 23-го поехала будущая свита, и под видом провод, вся компания (9 человек с людьми), плотно позавтракав, пустилась в путь. В Зубрах ожидали их ужемногочисленная публика и угощение на славу. Подкрепив силы вином и пищею, вечером тронулась полупьяная шайка, человек около 100. Воевода поехал вперед с одиннадцатью человек свиты.
На другой день, 20 июля, Алексей Аракчеев поступил в корпус, а отец его, встретившись с одним московским
родственником, давшим ему денег на дорогу, «поручив сына под покровительство Казанской Богородицы»,
уехал в деревню.
Сын его от первого брака еще ребенком остался в Варшаве у
родственников, а после ссылки отца, когда вырос и возмужал,
уехал в Англию, сделавшись эмигрантом.