Неточные совпадения
«
Ребята, вязать!» — закричал тот же голос, — и толпа стала напирать… «Стойте, — крикнул Дубровский. — Дураки! что вы это? вы губите и себя и меня. Ступайте по дворам и оставьте меня в покое. Не
бойтесь, государь милостив, я буду просить его. Он нас не обидит. Мы все его дети. А как ему за вас будет заступиться, если вы станете бунтовать и разбойничать».
«Стойте,
ребята! Подождем топиться; вот лягушачье житье, видно, еще хуже нашего: они и нас
боятся».
Ермак и говорит: «Ну, слушай,
ребята! Вот как делать. Они еще нас всех не видали. Разобьемтесь мы на три кучки. Одни в середину прямо на них пойдут, а другие две кучки в обход зайдут справа и слева. Вот как станут средние подходить, они подумают, что мы все тут, — выскочат. А тогда с боков и ударим. Так-то,
ребята. А этих перебьем, уж
бояться некого. Царями сами будем».
Всем Хитровым рынком заправляли двое городовых — Рудников и Лохматкин. Только их пудовых кулаков действительно
боялась «шпана», а «деловые
ребята» были с обоими представителями власти в дружбе и, вернувшись с каторги или бежав из тюрьмы, первым делом шли к ним на поклон. Тот и другой знали в лицо всех преступников, приглядевшись к ним за четверть века своей несменяемой службы. Да и никак не скроешься от них: все равно свои донесут, что в такую-то квартиру вернулся такой-то.
Как на каменну стену надеялись они на Василья Фадеева и больше не
боялись ни водяного, ни кутузки, ни отправки домой по этапу; веселый час накатил, стали
ребята забавляться: боролись, на палках тянулись, дрались на кулачки, а под конец громкую песню запели...
Шумная, жадная, непрерывная суета жизни раздражала, вызывая угрюмое настроение. Люди ходили так быстро, точно их позвали куда-то и они спешат,
боясь опоздать к сроку; днём назойливо приставали разносчики мелкого товара и нищие, вечером — заглядывали в лицо гулящие девицы, полицейские и какие-то тёмные
ребята.
— Слушайте,
ребята, — сказал Кирша, перестав копать, — если вы не уйметесь говорить, то быть беде! То ли еще будет, да не
бойтесь, стойте только смирно и не оглядывайтесь назад, а я уже знаю, когда зачурать.
— Не
бойся, братец! Бой будет равный. Видишь, один эскадрон принимает направо, прямехонько на нас. Милости просим, господа! мы вас попотчеваем! Смотри,
ребята! без приказа не стрелять, задним шеренгам передавать передней заряженные ружья; не торопиться и слушать команды. Господа офицеры! прошу быть внимательными. По первому взводу строй каре!
— Так ты у нее спроси, что это она сама Камчатка или за нее других посылают в Камчатку, а только я ее не
боюсь и говорю, что она самая преподлая-подлая и уж давно бы ей бы пора умирать, а не
ребят нанимать, которые хуже самой болтущей девчонки.
Да и как ей, бедной, не
бояться: клади с ней много, богато едет, да еще с
ребятами; материнское сердце — вещун.
Ну, сели, поехали. До свету еще часа два оставалось. Выехали на дорогу, с версту этак проехали; гляжу, пристяжка у меня шарахнулась. Что, думаю, такое тут? Остановил коней, оглядываюсь: Кузьма из кустов ползет на дорогу. Встал обок дороги, смотрит на меня, сам лохмами своими трясет, смеется про себя… Фу ты, окаянная сила! У меня и то кошки по сердцу скребнули, а барыня моя, гляжу, ни жива ни мертва…
Ребята спят, сама не спит, мается. На глазах слезы. Плачет… «
Боюсь я, говорит, всех вас
боюсь…»
Эх, горячо!
Ребята, отдохните!
Умаялись. Челом тебе, князь Дмитрий
Михайлович. Спасибо, что пришли.
Горячий бой кипит.
Боюсь, чтоб наши
Не побежали в таборы опять.
Третье препятствие еще меньше существует для хозяйки. Она не
боится того, что подача этого ломтика ослабит энергию Мавриных
ребят и поощрит их к праздности и попрошайничеству, потому что она знает, что и эти
ребята понимают, как дорог ей ломоть, который она отрезает им.
— Уж такое горе, — заговорил сотский, — такое горе, чистое наказание. Народ очень беспокоится, ваше высокоблагородие, уж третью ночь не спят.
Ребята плачут. Надо коров доить, а бабы в хлев не идут,
боятся… Как бы в потемках барин не примерещился. Известно, глупые женщины, но которые и мужики тоже
боятся. Как вечер, мимо избы не ходят в одиночку, а так, всё табуном. И понятые тоже…
Перед Рождеством Сашку выгнали из гимназии, и, когда мать стала бить его, он укусил ее за палец. Это дало ему свободу, и он бросил умываться по утрам, бегал целый день с
ребятами, и бил их, и
боялся одного голода, так как мать перестала совсем кормить его, и только отец прятал для него хлеб и картошку.
Девки и
ребята близко подходить
боятся, всякая тварь тебя сторонится.
— Садись, — говорю, —
ребята. Чего там. Чичас нам Сидорчук белую головку откупорит. В остатний раз с вами выпью. Садись, не
бойся. Я вам повелеваю.