Неточные совпадения
— Ну, вот тебе постель готова, — сказала хозяйка. —
Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Может, ты привык,
отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал.
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню какую… Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как
отец… ну, да Бог ее
простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?
Я решился тебя увезти, думая, что ты, когда узнаешь меня, полюбишь; я ошибся:
прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что я имею; если хочешь, вернись к
отцу, — ты свободна.
— Знаю и скажу… Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду просить к тебе, а просто скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это сказать тебе, еще тогда, когда
отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это подумал.
Прощай. Руки не давай. Завтра!
— Да, да, — повторял он, — я тоже жду утра, и мне скучна ночь, и я завтра пошлю к вам не за делом, а чтоб только произнести лишний раз и услыхать, как раздастся ваше имя, узнать от людей какую-нибудь подробность о вас, позавидовать, что они уж вас видели… Мы думаем, ждем, живем и надеемся одинаково.
Простите, Ольга, мои сомнения: я убеждаюсь, что вы любите меня, как не любили ни
отца, ни тетку, ни…
У всех домашних она просила прощенья за обиды, которые могла причинить им, и просила духовника своего,
отца Василья, передать всем нам, что не знает, как благодарить нас за наши милости, и просит нас
простить ее, если по глупости своей огорчила кого-нибудь, «но воровкой никогда не была и могу сказать, что барской ниткой не поживилась». Это было одно качество, которое она ценила в себе.
Нельзя было
простить работнику, ушедшему в рабочую пору домой потому, что у него
отец умер, как ни жалко было его, и надо было расчесть его дешевле за прогульные дорогие месяцы; но нельзя было и не выдавать месячины старым, ни на что не нужным дворовым.
— Да ведь,
отцы вы наши, — для кого хорошо? для нашего брата, мужика, хорошо; а ведь вы… ах вы,
отцы мои, милостивцы, ах вы,
отцы мои!..
Простите меня, дурака, с ума спятил, ей-богу одурел вовсе.
— Не попал, господа! Острамился,
простите Христа ради! Ошибся маленько, в головизу метил ему, а — мимо! Понимаете вещь? Ах,
отцы святые, а?
Г-жа Простакова (обробев и иструсясь). Как! Это ты! Ты, батюшка! Гость наш бесценный! Ах, я дура бессчетная! Да так ли бы надобно было встретить
отца родного, на которого вся надежда, который у нас один, как порох в глазе. Батюшка!
Прости меня. Я дура. Образумиться не могу. Где муж? Где сын? Как в пустой дом приехал! Наказание Божие! Все обезумели. Девка! Девка! Палашка! Девка!
Они нас благословят; мы обвенчаемся… а там, со временем, я уверен, мы умолим
отца моего; матушка будет за нас; он меня
простит…» — «Нет, Петр Андреич, — отвечала Маша, — я не выйду за тебя без благословения твоих родителей.
— Еще могу сообщить вам, что ее
отец сущий мерзавец. Он утопил моего папашу, как кошку какую-нибудь,
прости господи. Он…
—
Отец! — вскричала Катерина, обняв и поцеловав его. — Не будь неумолим,
прости Данила: он не огорчит больше тебя!
—
Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся на том свете; а на этом уже не гулять нам вместе.
Прощайте, не поминайте лихом! Скажите
отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца и Божией Матери, грешен, не обмалевал за мирскими делами. Все добро, какое найдется в моей скрыне, на церковь!
Прощайте!
Отцы и учители,
простите и не сердитесь, что как малый младенец толкую о том, что давно уже знаете и о чем меня же научите, стократ искуснее и благолепнее.
— Христос не за такую любовь
простил… — вырвалось в нетерпении у кроткого
отца Иосифа.
— Кроме двери, во всем правду сказал, — громко крикнул Митя. — Что вшей мне вычесывал — благодарю, что побои мне
простил — благодарю; старик был честен всю жизнь и верен
отцу как семьсот пуделей.
— Недостойная комедия, которую я предчувствовал, еще идя сюда! — воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. —
Простите, преподобный
отец, — обратился он к старцу, — я человек необразованный и даже не знаю, как вас именовать, но вас обманули, а вы слишком были добры, позволив нам у вас съехаться. Батюшке нужен лишь скандал, для чего — это уж его расчет. У него всегда свой расчет. Но, кажется, я теперь знаю для чего…
Видите, голубчик мой, — госпожа Хохлакова вдруг приняла какой-то игривый вид, и на устах ее замелькала милая, хотя и загадочная улыбочка, — видите, я подозреваю… вы меня
простите, Алеша, я вам как мать… о нет, нет, напротив, я к вам теперь как к моему
отцу… потому что мать тут совсем не идет…
Но Алеше уже и нечего было сообщать братии, ибо все уже всё знали: Ракитин, послав за ним монаха, поручил тому, кроме того, «почтительнейше донести и его высокопреподобию
отцу Паисию, что имеет до него он, Ракитин, некое дело, но такой важности, что и минуты не смеет отложить для сообщения ему, за дерзость же свою земно просит
простить его».
— Слышите ли, слышите ли вы, монахи, отцеубийцу, — набросился Федор Павлович на
отца Иосифа. — Вот ответ на ваше «стыдно»! Что стыдно? Эта «тварь», эта «скверного поведения женщина», может быть, святее вас самих, господа спасающиеся иеромонахи! Она, может быть, в юности пала, заеденная средой, но она «возлюбила много», а возлюбившую много и Христос
простил…
— Клянусь Богом и Страшным судом его, в крови
отца моего не виновен! Катя,
прощаю тебе! Братья, други, пощадите другую!
—
Прощай, Иван, очень-то не брани! — крикнул в последний раз
отец.
Итак, немедленно по получении сведения о визите отправлен был
отец объявить дочери, что мать
простила ее и зовет к себе.
Они никогда не сближались потом. Химик ездил очень редко к дядям; в последний раз он виделся с моим
отцом после смерти Сенатора, он приезжал просить у него тысяч тридцать рублей взаймы на покупку земли.
Отец мой не дал; Химик рассердился и, потирая рукою нос, с улыбкой ему заметил: «Какой же тут риск, у меня именье родовое, я беру деньги для его усовершенствования, детей у меня нет, и мы друг после друга наследники». Старик семидесяти пяти лет никогда не
прощал племяннику эту выходку.
Кольрейфа Николай возвратил через десять лет из Оренбурга, где стоял его полк. Он его
простил за чахотку так, как за чахотку произвел Полежаева в офицеры, а Бестужеву дал крест за смерть. Кольрейф возвратился в Москву и потух на старых руках убитого горем
отца.
После смерти
отца Химик дал отпускную несчастным одалискам, уменьшил наполовину тяжелый оброк, положенный
отцом на крестьян,
простил недоимки и даром отдал рекрутские квитанции, которые продавал им старик, отдавая дворовых в солдаты.
Он призывает молиться, чтобы Бог
простил «за темные
отцов деяния».
—
Отец, да
прости ты ей Христа ради,
прости! И не эдакие сани подламываются. Али у господ, у купцов не бывает этого? Женщина — гляди какая! Ну,
прости, ведь никто не праведен…
— Во имя
отца и сына и святаго духа, благословляю вас на добрые труды!
Прощайте.
— Скажу тебе прямо, Надя…
Прости старика за откровенность и за то, что он суется не в свои дела. Да ведь ты-то моя, кому же и позаботиться о дочери, как не
отцу?.. Ты вот растишь теперь свою дочь и пойми, чего бы ты ни сделала, чтобы видеть ее счастливой.
— Именно? — повторила Надежда Васильевна вопрос Лоскутова. — А это вот что значит: что бы Привалов ни сделал,
отец всегда
простит ему все, и не только
простит, но последнюю рубашку с себя снимет, чтобы поднять его. Это слепая привязанность к фамилии, какое-то благоговение перед именем… Логика здесь бессильна, а человек поступает так, а не иначе потому, что так нужно. Дети так же делают…
Со стороны этот люд мог показаться тем сбродом, какой питается от крох, падающих со стола господ, но староверческие предания придавали этим людям совсем особенный тон: они являлись чем-то вроде хозяев в бахаревском доме, и сама Марья Степановна перед каждым кануном отвешивала им земной поклон и покорным тоном говорила: «
Отцы и братия,
простите меня, многогрешную!» Надежде Васильевне не нравилось это заказное смирение, которым прикрывались те же недостатки и пороки, как и у никониан, хотя по наружному виду от этих выдохшихся обрядов веяло патриархальной простотой нравов.
— Папа, милый…
прости меня! — вскрикнула она, кидаясь на колени перед
отцом. Она не испугалась его гнева, но эти слезы отняли у нее последний остаток энергии, и она с детской покорностью припала своей русой головой к отцовской руке. — Папа, папа… Ведь я тебя вижу, может быть, в последний раз! Голубчик, папа, милый папа…
— Ну,
прости на скором слове, честной
отец, — покорно проговорил Михей Зотыч.
— Бог
простит. Разрешаю и благословляю. Покаяние покрывает все грехи. Впредь не греши,
отец Анатолий.
Боялся он, чтобы какие-нибудь неосторожные, спроста сказанные речи не дошли в превратном виде до Луповицких… Перетолкуют ему во вред и поставят в трудное положение по хозяйству.
Прощай тогда довольство в жизни, впереди нищета, озлобления, а пожалуй, и хуже того, ежель вздумают господа пожаловаться. Помолчал
отец Прохор и, будто в оправданье себе, сказал...
—
Прощайте, матушка. Кланяйтесь
отцу Прохору. Скажите ему, чтобы до Ивана Богослова непременно приготовился к перестройке дома, — говорил, уходя из поповского дома, Андрей Александрыч.
Всем телом дрогнул Никифор Захарыч. Вот куда занесла его вьюга, к
отцу ненавистного Алешки. Никогда не мог он
простить ему Настиной смерти. Никифор все знал, а чего не знал, о том давно догадался.
— Где
отцовы деньги? — допрашивал Улиту Савельцев, — сказывай!
прощу!
— Господу изволившу, обыде мя болезнь смертная… Но не хотяй смерти грешнику, да обратится душа к покаянию, он, сый человеколюбец, воздвиг мя от одра болезненного. Исповедуя неизреченное его милосердие, славлю смотрение Создателя, пою и величаю Творца жизнодавца, дондеже есмь. Вас же молю,
отцы, братие и сестры о Христе Исусе, помяните мя, убогую старицу, во святых молитвах своих, да
простит ми согрешения моя вольная и невольная и да устроит сам Спас душевное мое спасение…
—
Прости нас, тятенька, Христа ради!.. Как Бог, так и ты, — заголосила наконец Параша, обнимая у
отца ноги.
В часовне за часами Манефа Галактиону предложила «за молитвы» возглашать, дневное Евангелие читать и отпусты говорить, а в келарне барину того игумна,
отцу Иосифу, предоставила про́щу творить…
Таким раем, таким богоблагодатным жительством показался ему Красноярский скит, что, не будь жены да дочерей, так хоть век бы свековать у
отца Михаила. «Нет, — думал Патап Максимыч, — не чета здесь Городцу, не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими словами!..
Прости, Господи, мое согрешение!»
—
Прости, Христа ради, — отвечал
отец Михаил. — Признаться, этого мне и на ум не вспадало.
— Ахти, закалякался я с тобой, разлюбезный ты мой, Патап Максимыч, — сказал он. — Слышь, вторы кочета поют, а мне к утрени надо вставать…
Простите, гости дорогие, усните, успокойтесь…
Отец Спиридоний все изготовил про вас: тебе, любезненькой мой, Патап Максимыч, вот в этой келийке постлано, а здесь налево Якиму Прохорычу с Самсоном Михайлычем. Усни во здравие, касатик мой, а завтра, с утра, в баньку пожалуй… А что, на сон-от грядущий, мадеры рюмочку не искушаешь ли?
— Э-эх! все мы грешники перед Господом! — наклоняя голову, сказал игумен. — Ох, ох, ох! грехи наши тяжкие!.. Согрешил и я, окаянный, — разрешил!.. Что станешь делать?.. Благослови и ты,
отец Спиридоний, на рюмочку — ради дорогих гостей Господь
простит…
Руслан на мягкий мох ложится
Пред умирающим огнем;
Он ищет позабыться сном,
Вздыхает, медленно вертится…
Напрасно! Витязь наконец:
«Не спится что-то, мой
отец!
Что делать: болен я душою,
И сон не в сон, как тошно жить.
Позволь мне сердце освежить
Твоей беседою святою.
Прости мне дерзостный вопрос.
Откройся: кто ты, благодатный,
Судьбы наперсник непонятный?
В пустыню кто тебя занес...
Мать всякий раз обещала
отцу выполнить добросовестно по нашем возвращении акт обливания, но… бог ей, конечно,
простит, — иной раз в этом отношении обманывала
отца…
И неужели он не ломался, а и в самом деле не в состоянии был догадаться, что мне не дворянство версиловское нужно было, что не рождения моего я не могу ему
простить, а что мне самого Версилова всю жизнь надо было, всего человека,
отца, и что эта мысль вошла уже в кровь мою?