Неточные совпадения
Он стоял пред ней с страшно блестевшими из-под насупленных бровей
глазами и
прижимал к груди сильные руки, как будто напрягая все силы свои, чтобы удержать себя. Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко, если б оно вместе с тем не выражало страдания, которое трогало ее. Скулы его тряслись, и голос обрывался.
Под окном, в толпе народа, стоял Грушницкий,
прижав лицо
к стеклу и не спуская
глаз с своей богини; она, проходя мимо, едва приметно кивнула ему головой.
К сердцу своему
Он
прижимал поспешно руку,
Как бы его смиряя муку,
Картуз изношенный сымал,
Смущенных
глаз не подымал
И шел сторонкой.
— Да, — повторила Катя, и в этот раз он ее понял. Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от восторга,
прижал их
к своему сердцу. Он едва стоял на ногах и только твердил: «Катя, Катя…», а она как-то невинно заплакала, сама тихо смеясь своим слезам. Кто не видал таких слез в
глазах любимого существа, тот еще не испытал, до какой степени, замирая весь от благодарности и от стыда, может быть счастлив на земле человек.
Глаза высохли у Фенечки, и страх ее прошел, до того велико было ее изумление. Но что сталось с ней, когда Павел Петрович, сам Павел Петрович
прижал ее руку
к своим губам и так и приник
к ней, не целуя ее и только изредка судорожно вздыхая…
Открыв
глаза, Самгин видел сквозь туман, что
к тумбе прислонился, прячась, как зверушка, серый ботик Любаши, а опираясь спиной о тумбу, сидит, держась за живот руками,
прижимая к нему шапку, двигая черной валяной ногой, коротенький человек, в мохнатом пальто; лицо у него тряслось, вертелось кругами, он четко и грустно говорил...
В темно-синем пиджаке, в черных брюках и тупоносых ботинках фигура Дронова приобрела комическую солидность. Но лицо его осунулось,
глаза стали неподвижней, зрачки помутнели, а в белках явились красненькие жилки, точно у человека, который страдает бессонницей. Спрашивал он не так жадно и много, как прежде, говорил меньше, слушал рассеянно и,
прижав локти
к бокам, сцепив пальцы, крутил большие, как старик. Смотрел на все как-то сбоку, часто и устало отдувался, и казалось, что говорит он не о том, что думает.
Самгину бросилось в
глаза, как плотно и крепко
прижал Витте
к земле длинные и широкие ступни своих тяжелых ног.
Выгибая грудь, он
прижимал к ней кулак, выпрямлялся, возводя
глаза в сизый дым над его головою, и молчал, точно вслушиваясь в шорох приглушенных голосов, в тяжелые вздохи и кашель.
— Так — уютнее, — согласилась Дуняша, выходя из-за ширмы в капотике, обшитом мехом; косу она расплела, рыжие волосы богато рассыпались по спине, по плечам, лицо ее стало острее и приобрело в
глазах Клима сходство с мордочкой лисы. Хотя Дуняша не улыбалась, но неуловимые, изменчивые
глаза ее горели радостью и как будто увеличились вдвое. Она села на диван,
прижав голову
к плечу Самгина.
Он почти благодарно поцеловал руку Варвары, она — отвернулась в сторону,
прижав платок
к глазам.
Маленькое, всегда красное лицо повара окрашено в темный, землистый цвет, — его искажали судороги,
глаза смотрели безумно, а прищуренные
глаза медника изливали ненависть; он стоял против повара,
прижав кулак
к сердцу, и, казалось, готовился бить повара.
Она взглядывала мельком на него, делая большие
глаза, как будто удивляясь, что он тут, потом вдруг судорожно
прижимала его
к груди и опять отталкивала, твердя: «Стыд! стыд! жжет… вот здесь… душно…»
На ночь он уносил рисунок в дортуар, и однажды, вглядываясь в эти нежные
глаза, следя за линией наклоненной шеи, он вздрогнул, у него сделалось такое замиранье в груди, так захватило ему дыханье, что он в забытьи, с закрытыми
глазами и невольным, чуть сдержанным стоном,
прижал рисунок обеими руками
к тому месту, где было так тяжело дышать. Стекло хрустнуло и со звоном полетело на пол…
Опираясь на него, я вышел «на улицу» в тот самый момент, когда палуба вдруг как будто вырвалась из-под ног и скрылась, а перед
глазами очутилась целая изумрудная гора, усыпанная голубыми волнами, с белыми, будто жемчужными, верхушками, блеснула и тотчас же скрылась за борт. Меня стало
прижимать к пушке, оттуда потянуло
к люку. Я обеими руками уцепился за леер.
Мужики крестились и кланялись, встряхивая волосами; женщины, особенно старушки, уставив выцветшие
глаза на одну икону с свечами, крепко
прижимали сложенные персты
к платку на лбу, плечам и животу и, шепча что-то, перегибались стоя или падали на колени.
И она вдруг, не выдержав, закрыла лицо рукой и рассмеялась ужасно, неудержимо, своим длинным, нервным, сотрясающимся и неслышным смехом. Старец выслушал ее улыбаясь и с нежностью благословил; когда же она стала целовать его руку, то вдруг
прижала ее
к глазам своим и заплакала...
На другой день Чертопханов вместе с Лейбой выехал из Бессонова на крестьянской телеге. Жид являл вид несколько смущенный, держался одной рукой за грядку и подпрыгивал всем своим дряблым телом на тряском сиденье; другую руку он
прижимал к пазухе, где у него лежала пачка ассигнаций, завернутых в газетную бумагу; Чертопханов сидел, как истукан, только
глазами поводил кругом и дышал полной грудью; за поясом у него торчал кинжал.
Глаза ее налились светлыми слезами, она
прижала голову мою
к своей щеке, — это было так тяжело, что лучше бы уж она ударила меня! Я сказал, что никогда не буду обижать Максимовых, никогда, — пусть только она не плачет.
Он
прижал руку матери
к губам и покрыл ее поцелуями. На его
глазах стояли слезы. Он долго плакал, и это его облегчило.
Мать плакала и билась, как подстреленная птица,
прижимая ребенка
к своей груди, между тем как
глаза мальчика глядели все тем же неподвижным и суровым взглядом.
Он выслушал ее до конца, стоя
к ней боком и надвинув на лоб шляпу; вежливо, но измененным голосом спросил ее: последнее ли это ее слово и не подал ли он чем-нибудь повода
к подобной перемене в ее мыслях? потом
прижал руку
к глазам, коротко и отрывисто вздохнул и отдернул руку от лица.
Женщины в фартуках всплескивали руками и щебетали скоро-скоро подобострастными и испуганными голосами. Красноносая девица кричала с трагическими жестами что-то очень внушительное, но совершенно непонятное, очевидно, на иностранном языке. Рассудительным басом уговаривал мальчика господин в золотых очках; при этом он наклонял голову то на один, то на другой бок и степенно разводил руками. А красивая дама томно стонала,
прижимая тонкий кружевной платок
к глазам.
Когда он лег и уснул, мать осторожно встала со своей постели и тихо подошла
к нему. Павел лежал кверху грудью, и на белой подушке четко рисовалось его смуглое, упрямое и строгое лицо.
Прижав руки
к груди, мать, босая и в одной рубашке, стояла у его постели, губы ее беззвучно двигались, а из
глаз медленно и ровно одна за другой текли большие мутные слезы.
Подняв
глаза к небу и крепко
прижав руку
к груди, он с жаром сказал про себя: «Клянусь, клянусь, что в последний раз приходил
к ним. Не хочу больше испытывать такого унижения. Клянусь!»
Секретарь Экзархатов, бывший свидетель этой сцены и очень уж, кажется, скромный человек, не утерпел и, пришедши в правление, рассказал, как председатель
прижимал руку
к сердцу, возводил
глаза к небу и уверял совершенно тоном гоголевского городничего, что он сделал это «по неопытности, по одной только неопытности», так что вице-губернатору, заметно, сделалось гадко его слушать.
Хорошенькая соседка, сделав сначала насмешливую гримасу и потом проговорив: «Adieu!»,
прижала голову
к дивану, закрыла
глаза и старалась, как видно, заснуть.
Она
прижала его
к сердцу и горько заплакала. Она целовала его в голову, в щеки, в
глаза.
Санин схватил эти бессильные, ладонями кверху лежавшие руки — и
прижал их
к своим
глазам,
к своим губам… Вот когда взвилась та завеса, которая мерещилась ему накануне. Вот оно, счастье, вот его лучезарный лик!
— Ваше высокопревосходительство! — начал он,
прижимая руку
к сердцу, но более того ничего не мог высказать, а только, сморгнув навернувшиеся на
глазах его слезы, поклонился и вышел.
— Если ты будешь сметь так говорить со мной, я прокляну тебя! — зашипел он, крепко
прижав свой могучий кулак
к столу. — Я не горничная твоя, а отец тебе, и ты имеешь дерзость сказать мне в
глаза, что я шулер, обыгрывающий наверняка своих партнеров!
Во все это время Сусанна Николаевна, сидевшая рядом с мужем,
глаз не спускала с него и, видимо, боясь спрашивать, хотела, по крайней мере, по выражению лица Егора Егорыча прочесть, что у него происходит на душе. Наконец он взял ее руку и крепко
прижал ту
к подушке дивана.
На лице женщины неподвижно, точно приклеенная, лежала сладкая улыбка, холодно блестели её зубы; она вытянула шею вперёд,
глаза её обежали двумя искрами комнату, ощупали постель и, найдя в углу человека, остановились, тяжело
прижимая его
к стене. Точно плывя по воздуху, женщина прокрадывалась в угол, она что-то шептала, и казалось, что тени, поднимаясь с пола, хватают её за ноги, бросаются на грудь и на лицо ей.
«Ой, — шепчет, — ты не спишь?» Схватила на руки,
прижала к себе крепко, закрыла
глаза.
Каждый день, подходя
к пруду, видел я этого, уже дряхлого, сгорбленного, седого, как лунь, старика, стоявшего, прислонясь
к углу своей избы, прямо против восходящего солнца; костлявыми пальцами обеих рук опирался он на длинную палку,
прижав ее
к своей груди и устремив слепые
глаза навстречу солнечным лучам.
Дядя Ерошка,
прижав ружье
к груди, стоял неподвижно; шапка его была сбита назад,
глаза горели необыкновенным блеском, и открытый рот, из которого злобно выставлялись съеденные желтые зубы, замер в своем положении.
Жена его находилась вовсе не в таком положении; она лет двадцать вела маленькую партизанскую войну в стенах дома, редко делая небольшие вылазки за крестьянскими куриными яйцами и тальками; деятельная перестрелка с горничными, поваром и буфетчиком поддерживала ее в беспрестанно раздраженном состоянии; но
к чести ее должно сказать, что душа ее не могла совсем наполниться этими мелочными неприятельскими действиями — и она со слезами на
глазах прижала к своему сердцу семнадцатилетнюю Ваву, когда ее привезла двоюродная тетка из Москвы, где она кончила свое ученье в институте или в пансионе.
Ирина на этот раз ничего не сказала ему, не попросила его продолжать и,
прижав ладонь
к глазам, точно усталая, медленно прислонилась
к спинке кресла и осталась неподвижной.
У него маленький красивый рот, точно у девушки, кисти рук — длинные, он вертит в живых пальцах золотой цветок розы и,
прижимая его
к пухлым губам, закрывает
глаза.
Но, дойдя до этих пределов, я вдруг сообразил, что произношу защитительную речь в пользу наяривательного содействия. И, как обыкновенно в этих случаях бывает, начал прислушиваться, я ли это говорю или кто другой, вот хоть бы этот половой, который,
прижав под мышки салфетку, так и ест нас
глазами.
К счастью, Ноздрев сразу понял меня. Он был, видимо, взволнован моими доводами и дружески протягивал мне обе руки.
Голос старика странно задребезжал и заскрипел. Его лицо перекосилось, губы растянулись в большую гримасу и дрожали, морщины съежились, и по ним из маленьких
глаз текли слезы, мелкие и частые. Он был так трогательно жалок и не похож сам на себя, что Фома остановился,
прижал его
к себе с нежностью сильного и тревожно крикнул...
Игнат, должно быть, по
глазам сына отгадал его чувства: он порывисто встал с места, схватил его на руки и крепко
прижал к груди.
Тупой страх, овладевший им, исчез, сменясь мятежной радостью. Он схватил женщину, вырвав ее из воды,
прижал к груди и с удивлением, не зная, что сказать ей, смотрел в ее
глаза. Они ласково улыбнулись ему…
Руки у него тряслись, на висках блестел пот, лицо стало добрым и ласковым. Климков, наблюдая из-за самовара, видел большие, тусклые
глаза Саши с красными жилками на белках, крупный, точно распухший нос и на жёлтой коже лба сеть прыщей, раскинутых венчиком от виска
к виску. От него шёл резкий, неприятный запах. Пётр,
прижав книжку
к груди и махая рукой в воздухе, с восторгом шептал...
Он спрыгнул с постели, встал на колени и, крепко
прижимая руки
к груди, без слов обратился в тёмный угол комнаты, закрыл
глаза и ждал, прислушиваясь
к биению своего сердца.
Шпион
прижал пакет
к груди, наклонился, заглядывая в
глаза Евсею.
— Так! я должна это сделать, — сказала она наконец решительным и твердым голосом, — рано или поздно — все равно! — С безумной живостью несчастливца, который спешит одним разом прекратить все свои страдания, она не сняла, а сорвала с шеи черную ленту,
к которой привешен был небольшой золотой медальон. Хотела раскрыть его, но руки ее дрожали. Вдруг с судорожным движением она
прижала его
к груди своей, и слезы ручьем потекли из ее
глаз.
Мертвец с открытыми неподвижными
глазами приводит в невольный трепет; но, по крайней мере, на бесчувственном лице его начертано какое-то спокойствие смерти: он не страдает более; а оживленный труп, который упал
к ногам моим, дышал, чувствовал и,
прижимая к груди своей умирающего с голода ребенка, прошептал охриплым голосом и по-русски: «Кусок хлеба!.. ему!..» Я схватился за карман: в нем не было ни крошки!
И бедный указал иссохшею рукою на замерзлое, тусклое окно. Потом схватил руки Зины,
прижал их
к глазам своим и горько-горько зарыдал. Рыдания почти разрывали истерзанную грудь его.
Долго ждала красавица своего суженого; наконец вышла замуж за другого; на первую ночь свадьбы явился призрак первого жениха и лег с новобрачными в постель; «она моя», говорил он — и слова его были ветер, гуляющий в пустом черепе; он
прижал невесту
к груди своей — где на месте сердца у него была кровавая рана; призвали попа со крестом и святой водою; и выгнали опоздавшего гостя; и выходя он заплакал, но вместо слез песок посыпался из открытых
глаз его.