Неточные совпадения
Он внутренне досадовал на
себя, бранил
себя за то, что к нему заехал и
потерял даром время.
Ни одного мига нельзя было
терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва
себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.
Сечь не любила затруднять
себя военными упражнениями и
терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были почти беспрерывны.
Предметы
теряли свою форму; все сливалось сначала в серую, потом в темную массу. Пение птиц постепенно ослабевало; вскоре они совсем замолкли, кроме одной какой-то упрямой, которая, будто наперекор всем, среди общей тишины, одна монотонно чирикала с промежутками, но все реже и реже, и та, наконец, свистнула слабо, незвучно, в последний раз, встрепенулась, слегка пошевелив листья вокруг
себя… и заснула.
Она пряталась от него или выдумывала болезнь, когда глаза ее, против воли,
теряли бархатную мягкость, глядели как-то сухо и горячо, когда на лице лежало тяжелое облако, и она, несмотря на все старания, не могла принудить
себя улыбнуться, говорить, равнодушно слушала самые горячие новости политического мира, самые любопытные объяснения нового шага в науке, нового творчества в искусстве.
Сие производят, совлекши с
себя одежды, возжигают в нем любострастный огнь, и он препровождает тут ночь,
теряя деньги, здравие и драгоценное на путешествие время.
Само
собою разумеется, что он не говорил ни с кем из товарищей о своей любви, не проговаривался и в самых сильных попойках (впрочем, он никогда не бывал так пьян, чтобы
терять власть над
собой) и затыкал рот тем из легкомысленных товарищей, которые пытались намекать ему на его связь.
И теперь-то, когда он узнал ее, полюбил, как должно было любить, он был унижен пред нею и
потерял ее навсегда, оставив в ней о
себе одно постыдное воспоминание.
Он чувствовал
себя невыразимо несчастным теперь оттого, что страсть его к Анне, которая охлаждалась, ему казалось, в последнее время, теперь, когда он знал, что навсегда
потерял ее, стала сильнее, чем была когда-нибудь.
Одно, что я могу сказать против, это то, что,
потеряв Marie, я говорил
себе, что останусь верен ее памяти.
Ему казалось, что он понимает то, чего она никак не понимала: именно того, как она могла, сделав несчастие мужа, бросив его и сына и
потеряв добрую славу, чувствовать
себя энергически-веселою и счастливою.
Тяга была прекрасная. Степан Аркадьич убил еще две штуки и Левин двух, из которых одного не нашел. Стало темнеть. Ясная, серебряная Венера низко на западе уже сияла из-за березок своим нежным блеском, и высоко на востоке уже переливался своими красными огнями мрачный Арктурус. Над головой у
себя Левин ловил и
терял звезды Медведицы. Вальдшнепы уже перестали летать; но Левин решил подождать еще, пока видная ему ниже сучка березы Венера перейдет выше его и когда ясны будут везде звезды Медведицы.
Лошадь не была еще готова, но, чувствуя в
себе особенное напряжение физических сил и внимания к тому, что предстояло делать, чтобы не
потерять ни одной минуты, он, не дожидаясь лошади, вышел пешком и приказал Кузьме догонять
себя.
Он вышел в отставку, несмотря на просьбы приятелей, на увещания начальников, и отправился вслед за княгиней; года четыре провел он в чужих краях, то гоняясь за нею, то с намерением
теряя ее из виду; он стыдился самого
себя, он негодовал на свое малодушие… но ничто не помогало.
Она, однако, не
потеряла головы и немедленно выписала к
себе сестру своей матери, княжну Авдотью Степановну Х……ю, злую и чванную старуху, которая, поселившись у племянницы в доме, забрала
себе все лучшие комнаты, ворчала и брюзжала с утра до вечера и даже по саду гуляла не иначе как в сопровождении единственного своего крепостного человека, угрюмого лакея в изношенной гороховой ливрее с голубым позументом и в треуголке.
«Что-то у них произошло, — рассуждал он сам с
собою, — зачем же я буду торчать перед нею после отъезда? я ей окончательно надоем; я и последнее
потеряю».
На другой день после своего возвращения Пантелей Еремеич призвал к
себе Перфишку и, за неимением другого собеседника, принялся рассказывать ему — не
теряя, конечно, чувства собственного достоинства и басом, — каким образом ему удалось отыскать Малек-Аделя.
До сих пор я все еще не
терял надежды сыскать дорогу домой; но тут я окончательно удостоверился в том, что заблудился совершенно, и, уже нисколько не стараясь узнавать окрестные места, почти совсем потонувшие во мгле, пошел
себе прямо, по звездам — наудалую…
Но тут он почувствовал, что это именно чужие мысли подвели его к противоречию, и тотчас же напомнил
себе, что стремление быть на виду, показывать
себя большим человеком — вполне естественное стремление и не будь его — жизнь
потеряла бы смысл.
«Я не Питер Шлемиль и не буду страдать,
потеряв свою тень. И я не
потерял ее, а самовольно отказался от мучительной неизбежности влачить за
собою тень, которая становится все тяжелее. Я уже прожил половину срока жизни, имею право на отдых. Какой смысл в этом непрерывном накоплении опыта? Я достаточно богат. Каков смысл жизни?.. Смешно в моем возрасте ставить “детские вопросы”».
Затем наступили очень тяжелые дни. Мать как будто решила договорить все не сказанное ею за пятьдесят лет жизни и часами говорила, оскорбленно надувая лиловые щеки. Клим заметил, что она почти всегда садится так, чтоб видеть свое отражение в зеркале, и вообще ведет
себя так, как будто
потеряла уверенность в реальности своей.
«Что я нашел, что
потерял? — спросил он
себя и ответил: — Я приобрел, утратив чувство тяготения к ней, но — исчезла некая надежда. На что надеялся? Быть любовником ее?»
«Очевидно, страна израсходовала все свои здоровые силы… Партия Милюкова — это все, что оказалось накопленным в XIX веке и что пытается организовать буржуазию… Вступить в эту партию? Ограничить
себя ее программой, подчиниться руководству дельцов,
потерять в их среде свое лицо…»
Самгин почувствовал, что он
теряет сознание, встал, упираясь руками в стену, шагнул, ударился обо что-то гулкое, как пустой шкаф. Белые облака колебались пред глазами, и глазам было больно, как будто горячая пыль набилась в них. Он зажег спичку, увидел дверь, погасил огонек и, вытолкнув
себя за дверь, едва удержался на ногах, — все вокруг колебалось, шумело, и ноги были мягкие, точно у пьяного.
«Как это случилось, что я
потерял власть над
собою?»
Иногда его жарко охватывало желание видеть
себя на месте Спивака, а на месте жены его — Лидию. Могла бы остаться и Елизавета, не будь она беременна и
потеряй возмутительную привычку допрашивать.
«Марина?» — спросил он
себя. И через несколько минут убедился, что теперь, когда ее — нет, необходимость думать о ней
потеряла свою остроту.
Сняв очки, Самгин крепко закрыл глаза. Было жалко
потерять женщину. Еще более жалко было
себя. Желчно усмехаясь, он спросил...
— Я нахожу интересных людей наименее искренними, — заговорил Клим, вдруг почувствовав, что
теряет власть над
собою. — Интересные люди похожи на индейцев в боевом наряде, раскрашены, в перьях. Мне всегда хочется умыть их и выщипать перья, чтоб под накожной раскраской увидать человека таким, каков он есть на самом деле.
Да и сам Прозоров, все более раскисая, потирал лоб, дергал
себя за бороду и явно
терял память.
Клим Иванович привык смотреть на него как на осведомителя, на измерителя тона событий, на аппарат, который отмечает температуру текущей действительности, и видел, что Иван
теряет эту способность, занятый судорожными попытками перепрыгнуть куда-то через препятствие, невидимое и непонятное для Самгина, и вообще был поглощен исключительно самим
собою.
Еще недавно вещи, привычные глазу, стояли на своих местах, не возбуждая интереса к ним, но теперь они чем-то притягивали к
себе, тогда как другие, интересные и любимые,
теряли свое обаяние.
— Что же делается там, в России? Все еще бросают бомбы? Почему Дума не запретит эти эксцессы? Ах, ты не можешь представить
себе, как мы
теряем во мнении Европы! Я очень боюсь, что нам перестанут давать деньги, — займы, понимаешь?
Стародум(видя в тоске г-жу Простакову). Сударыня! Ты сама
себя почувствуешь лучше,
потеряв силу делать другим дурно.
Мысль
потерять отца своего тягостно терзала его сердце, а положение бедного больного, которое угадывал он из письма своей няни, ужасало его. Он воображал отца, оставленного в глухой деревне, на руках глупой старухи и дворни, угрожаемого каким-то бедствием и угасающего без помощи в мучениях телесных и душевных. Владимир упрекал
себя в преступном небрежении. Долго не получал он от отца писем и не подумал о нем осведомиться, полагая его в разъездах или хозяйственных заботах.
Не помня, как оставила дом, Ассоль бежала уже к морю, подхваченная неодолимым ветром события; на первом углу она остановилась почти без сил; ее ноги подкашивались, дыхание срывалось и гасло, сознание держалось на волоске. Вне
себя от страха
потерять волю, она топнула ногой и оправилась. Временами то крыша, то забор скрывали от нее алые паруса; тогда, боясь, не исчезли ли они, как простой призрак, она торопилась миновать мучительное препятствие и, снова увидев корабль, останавливалась облегченно вздохнуть.
Убытки редко кем высчитывались, всякий старался прежде всего определить
себе не то, что он
потерял, а то, что у него есть.
Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от
себя, вмешиваясь в разговор, может быть, даже и от
себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался,
терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих.
Когда Федор Павлович Карамазов, связавшийся первоначально с Грушенькой по поводу одного случайного «гешефта», кончил совсем для
себя неожиданно тем, что влюбился в нее без памяти и как бы даже ум
потеряв, то старик Самсонов, уже дышавший в то время на ладан, сильно подсмеивался.
Молодой человек был поражен, заподозрил неправду, обман, почти вышел из
себя и как бы
потерял ум.
И важно, пыхтя от негодования и амбиции, прошел в дверь. Человек был с характером: он еще после всего происшедшего не
терял надежды, что пани пойдет за ним, — до того ценил
себя. Митя прихлопнул за ним дверь.
Григорий следил его, не
теряя из виду, и бежал не помня
себя.
Он был именно такого свойства ревнивец, что в разлуке с любимою женщиной тотчас же навыдумывал бог знает каких ужасов о том, что с нею делается и как она ему там «изменяет», но, прибежав к ней опять, потрясенный, убитый, уверенный уже безвозвратно, что она успела-таки ему изменить, с первого же взгляда на ее лицо, на смеющееся, веселое и ласковое лицо этой женщины, — тотчас же возрождался духом, тотчас же
терял всякое подозрение и с радостным стыдом бранил
себя сам за ревность.
Я какой-то призрак жизни, который
потерял все концы и начала, и даже сам позабыл наконец, как и назвать
себя.
Он почувствовал про
себя, что дрянного Федора Павловича, в сущности, должен бы был он до того не уважать, что не следовало бы ему
терять свое хладнокровие в келье старца и так самому потеряться, как оно вышло.
Если Россия не сумеет внушить любви к
себе, то она
потеряет основания для своего великого положения в мире.
Доводы управляющего о том, как при передаче земли крестьянам ни за что пропадет весь инвентарь, который нельзя будет продать за одну четверть того, что он стоит, как крестьяне испортят землю, вообще как много Нехлюдов
потеряет при такой передаче, только подтверждали Нехлюдова в том, что он совершает хороший поступок, отдавая крестьянам землю и лишая
себя большой части дохода.
— Сенат не имеет права сказать этого. Если бы Сенат позволял
себе кассировать решения судов на основании своего взгляда на справедливость самих решений, не говоря уже о том, что Сенат
потерял бы всякую точку опоры и скорее рисковал бы нарушать справедливость, чем восстановлять ее, — сказал Селенин, вспоминая предшествовавшее дело, — не говоря об этом, решения присяжных
потеряли бы всё свое значение.
Она сказала ему то самое, что он только что говорил
себе, но теперь уже он этого не думал, а думал и чувствовал совсем другое. Ему не только было стыдно, но было жалко всего того, что он
терял с нею.
Он взял руку — она была бледна, холодна, синие жилки на ней видны явственно. И шея, и талия стали у ней тоньше, лицо
потеряло живые цвета и сквозилось грустью и слабостью. Он опять забыл о
себе, ему стало жаль только ее.