Неточные совпадения
Кругом,
теряясь в золотом тумане утра, теснились вершины
гор, как бесчисленное стадо, и Эльбрус на юге вставал белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили волокнистые облака, набежавшие с востока.
Обошедши все дорожки, осмотрев каждый кустик и цветок, мы вышли опять
в аллею и потом
в улицу, которая вела
в поле и
в сады. Мы пошли по тропинке и
потерялись в садах, ничем не огороженных, и рощах. Дорога поднималась заметно
в гору. Наконец забрались
в чащу одного сада и дошли до какой-то виллы. Мы вошли на террасу и, усталые, сели на каменные лавки. Из дома вышла мулатка, объявила, что господ ее нет дома, и по просьбе нашей принесла нам воды.
Мы вошли на
гору, окинули взглядом все пространство и молчали,
теряясь в красоте и разнообразии видов.
Горами поднимаются заморские фрукты; как груда ядер, высится пирамида кокосовых орехов, с голову ребенка каждый; необъятными, пудовыми кистями висят тропические бананы; перламутром отливают разноцветные обитатели морского царства — жители неведомых океанских глубин, а над всем этим блещут электрические звезды на батареях винных бутылок, сверкают и переливаются
в глубоких зеркалах, вершины которых
теряются в туманной высоте.
На восток шла долина Имана: она
терялась где-то
в горах.
С Крестовой
горы можно было хорошо рассмотреть все окрестности.
В одну сторону шла широкая долина Вай-Фудзина. Вследствие того что около реки Сандагоу она делает излом, конца ее не видно. Сихотэ-Алинь заслоняли теперь другие
горы. К северо-западу протянулась река Арзамасовка. Она загибала на север и
терялась где-то
в горах. Продолжением бухты Тихой пристани является живописная долина реки Ольги, текущей параллельно берегу моря.
К полудню мы поднялись на лесистый горный хребет, который тянется здесь
в направлении от северо-северо-востока на юго-юго-запад и
в среднем имеет высоту около 0,5 км. Сквозь деревья можно было видеть другой такой же перевал, а за ним еще какие-то
горы. Сверху гребень хребта казался краем громадной чаши, а долина — глубокой ямой, дно которой
терялось в тумане.
От Олона до Табандо около 40 км. Здесь река прижимается к правому краю долины, а слева тянется огромное болото.
Горы отходят далеко
в сторону и
теряются в туманной дали на юго-западе.
Он был зол и печален: нужда со всех сторон, а помощи ниоткуда и, как обыкновенно бывает с не особенно сильными людьми
в подобном положении, сам он
терялся и решительно не мог придумать, чем бы и как пособить своему
горю.
В голове серевшей колонны колыхался частокол казацких пик, а глубоко растянувшийся хвост ее
терялся за
горою.
Может быть, что ее испугала свеча, которая
горела тихо и вдруг вспыхнула: на нее метнулась ночная бабочка и, опалив крылышки, прилипла к стеарину и затрепетала. Лариса осторожно сняла насекомое со свечи и
в особенном соболезновании вытерла его крылышки и хотела уже встать, чтобы выпустить бабочку
в сад, как взглянула
в окно и совсем
потерялась.
По ассоциации я вспомнил вал Чакири Мудун, который начинается где-то около Даубихе
в Уссурийском крае и на многие десятки километров тянется сквозь тайгу с востока на запад. Вот он поднимается на
гору, дальше контуры его становятся расплывчатыми, неясными, и, наконец, он совсем
теряется в туманной мгле…
Не принимая, по-видимому, никакого участия
в разговоре, он смотрел пристально вдоль ростовской дороги, которая, огибая Терентьевскую
гору,
терялась вдали между полей, густых рощей и рассыпанных
в живописном беспорядке селений.
Как это водится на всех пикниках,
теряясь в массе салфеток, свертков, ненужных, ползающих от ветра сальных бумаг, не знали, где чей стакан и где чей хлеб, проливали вино на ковер и себе на колени, рассыпали соль, и кругом было темно, и костер
горел уже не так ярко, и каждому было лень встать и подложить хворосту.
«Что за странность? —
терялась я
в догадках, — еще недавно он так зло подшутил надо мной на балу,
в Гори, а теперь вдруг эти уверения
в дружбе и уважении, эти слезы на глазах, этот дрожащий голос? Что это значит?»
И снова начал рассказывать о несправедливой жизни, — снова сгрудился базарный народ большой толпой, полицейский
теряется в ней, затирают его. Вспоминаю Костю и заводских ребят, чувствую гордость
в себе и великую радость — снова я силён и как во сне… Свистит полицейский, мелькают разные лица,
горит множество глаз, качаются люди жаркой волной, подталкивают меня, и лёгок я среди них. Кто-то за плечо схватил, шепчет мне
в ухо...
И пусть они блестят до той поры,
Как ангелов вечерние лампады.
Придет конец воздушной их игры,
Печальная разгадка сей шарады…
Любил я с колокольни иль с
горы,
Когда земля молчит и небо чисто,
Теряться взором
в их цепи огнистой, —
И мнится, что меж ними и землей
Есть путь, давно измеренный душой, —
И мнится, будто на главу поэта
Стремятся вместе все лучи их света.
Обширная камера под низко нависшим потолком… Свет проникает днем сквозь небольшие люки, которые выделяются на темном фоне, точно два ряда светлых пуговиц, все меньше и меньше,
теряясь на закругленных боках пароходного корпуса.
В середине трюма оставлен проход вроде коридора; чугунные столбы и железная решетка отделяют этот коридор от помещения с нарами для арестантов.
В проходе, опершись на ружья, стоят конвойные часовые. По вечерам тут же печально вытянутою линией тускло
горят фонари.
Наши купцы тоже здесь переночевали и утром при восхождении на
гору «
растерялись», то есть потеряли своего исцеленного родственника Фотея. Говорили, будто с вечера они «добре его угостили из фляги», а утром не разбудили и съехали, но нашлись другие добрые люди, которые поправили эту растерянность и, прихватив Фотея с собою, привезли его
в Орел.
Всё это было похоже на вдохновение уж и потому, что продолжалось недолго. Васильев скоро устал. Лондонские, гамбургские, варшавские своею массою давили его, как
горы давят землю; он робел перед этой массой,
терялся; вспоминал он, что у него нет дара слова, что он труслив и малодушен, что равнодушные люди едва ли захотят слушать и понимать его, студента-юриста третьего курса, человека робкого и ничтожного, что истинное апостольство заключается не
в одной только проповеди, но и
в делах…
Я злился на себя
в эту минуту почти до отчаяния, проклинал себя за неловкость и ненаходчивость и все-таки не знал, как ловче отстать от нее, не выказав, что заметил ее
горе, но шел рядом с нею,
в грустном изумлении, даже
в испуге, совсем
растерявшись и решительно не находя ни одного слова для поддержки оскудевшего нашего разговора.
— Гляди, вон там, под
горой, Островский идет, — сказал мне ямщик, указывая вдаль. Вглядевшись пристально
в пеструю полоску другого берега, я действительно увидел на воде тихо двигавшуюся лодочку, а по камням, часто
теряясь между ними, двигалась, как муравей, черная точка. Это Островский тащил лодку лямкой.