Неточные совпадения
И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода, ничто не
поможет: каркнет
само за
себя прозвище во все свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он
сам взялся
помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев отвечал, что
помогал и что если бы не он, то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на
себя беду, но языка никак уже не мог придержать.
Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка,
помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, — а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на
себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже
самые добрые,
самые умные!..
— Не брани меня, Андрей, а лучше в
самом деле
помоги! — начал он со вздохом. — Я
сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть бы сегодня, как я
сам копаю
себе могилу и оплакиваю
себя, у тебя бы упрек не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне своей воли и ума и веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один не сдвинусь с места. Ты правду говоришь: «Теперь или никогда больше». Еще год — поздно будет!
Чуть он вздремнет, падал стул в комнате, так,
сам собою, или с шумом разбивалась старая, негодная посуда в соседней комнате, а не то зашумят дети — хоть вон беги! Если это не
поможет, раздавался ее кроткий голос: она звала его и спрашивала о чем-нибудь.
А отчего нужно ему в Петербург, почему не мог он остаться в Верхлёве и
помогать управлять имением, — об этом старик не спрашивал
себя; он только помнил, что когда он
сам кончил курс ученья, то отец отослал его от
себя.
Анна говорила, что приходило ей на язык, и
сама удивлялась, слушая
себя, своей способности лжи. Как просты, естественны были ее слова и как похоже было, что ей просто хочется спать! Она чувствовала
себя одетою в непроницаемую броню лжи. Она чувствовала, что какая-то невидимая сила
помогала ей и поддерживала ее.
― Вот ты всё сейчас хочешь видеть дурное. Не филантропическое, а сердечное. У них, то есть у Вронского, был тренер Англичанин, мастер своего дела, но пьяница. Он совсем запил, delirium tremens, [белая горячка,] и семейство брошено. Она увидала их,
помогла, втянулась, и теперь всё семейство на ее руках; да не так, свысока, деньгами, а она
сама готовит мальчиков по-русски в гимназию, а девочку взяла к
себе. Да вот ты увидишь ее.
Он вышел в отставку, несмотря на просьбы приятелей, на увещания начальников, и отправился вслед за княгиней; года четыре провел он в чужих краях, то гоняясь за нею, то с намерением теряя ее из виду; он стыдился
самого себя, он негодовал на свое малодушие… но ничто не
помогало.
Аркадий сказал правду: Павел Петрович не раз
помогал своему брату; не раз, видя, как он бился и ломал
себе голову, придумывая, как бы извернуться, Павел Петрович медленно подходил к окну и, засунув руки в карманы, бормотал сквозь зубы: «Mais je puis vous donner de l'argent», [Но я могу дать тебе денег (фр.).] — и давал ему денег; но в этот день у него
самого ничего не было, и он предпочел удалиться.
— Знаю, барин, что для моей пользы. Да, барин, милый, кто другому
помочь может? Кто ему в душу войдет?
Сам себе человек
помогай! Вы вот не поверите — а лежу я иногда так-то одна… и словно никого в целом свете, кроме меня, нету. Только одна я — живая! И чудится мне, будто что меня осенит… Возьмет меня размышление — даже удивительно!
Но в конце концов он был доволен тем, что встретился с этой женщиной и что она несколько отвлекает его от возни с
самим собою, доволен был, что устроился достаточно удобно, независимо и может отдохнуть от пережитого. И все чаще ему казалось, что в этой тихой полосе жизни он именно накануне какого-то важного открытия, которое должно вылечить его от внутренней неурядицы и
поможет укрепиться на чем-то прочном.
Странное, однако, чувство одолело меня, когда решено было, что я еду: тогда только сознание о громадности предприятия заговорило полно и отчетливо. Радужные мечты побледнели надолго; подвиг подавлял воображение, силы ослабевали, нервы падали по мере того, как наступал час отъезда. Я начал завидовать участи остающихся, радовался, когда являлось препятствие, и
сам раздувал затруднения, искал предлогов остаться. Но судьба, по большей части мешающая нашим намерениям, тут как будто задала
себе задачу
помогать.
— Не
поможет! не
поможет, брат! Визжи
себе хоть чертом, не только бабою, меня не проведешь! — и толкнул его в темную комору так, что бедный пленник застонал, упавши на пол, а
сам в сопровождении десятского отправился в хату писаря, и вслед за ними, как пароход, задымился винокур.
Он молился, просил Бога
помочь ему, вселиться в него и очистить его, а между тем то, о чем он просил, уже совершилось. Бог, живший в нем, проснулся в его сознании. Он почувствовал
себя Им и потому почувствовал не только свободу, бодрость и радость жизни, но почувствовал всё могущество добра. Всё, всё
самое лучшее, что только мог сделать человек, он чувствовал
себя теперь способным сделать.
«Ах, Боже мой! Он сочтет меня дурочкой… Что бы сказать мне ему такое…
самое умное? Господи,
помоги!» — молилась она про
себя.
— Да, Иван Иванович, я теперь вижу, что я надеялась на вас и в этом, только не признавалась
сама себе, и никогда не решилась бы требовать от вас этой помощи. Но если вы великодушно предлагаете, то я рада и благодарю. Никто не
поможет мне так, как вы
поможете, потому что никто так, как вы, не любит меня…
Я сердит на тебя за то, что ты так зла к людям, а ведь люди — это ты: что же ты так зла к
самой себе. Потому я и браню тебя. Но ты зла от умственной немощности, и потому, браня тебя, я обязан
помогать тебе. С чего начать оказывание помощи? да хоть с того, о чем ты теперь думаешь: что это за писатель, так нагло говорящий со мною? — я скажу тебе, какой я писатель.
Марья Алексевна и ругала его вдогонку и кричала других извозчиков, и бросалась в разные стороны на несколько шагов, и махала руками, и окончательно установилась опять под колоннадой, и топала, и бесилась; а вокруг нее уже стояло человек пять парней, продающих разную разность у колонн Гостиного двора; парни любовались на нее, обменивались между
собою замечаниями более или менее неуважительного свойства, обращались к ней с похвалами остроумного и советами благонамеренного свойства: «Ай да барыня, в кою пору успела нализаться, хват, барыня!» — «барыня, а барыня, купи пяток лимонов-то у меня, ими хорошо закусывать, для тебя дешево отдам!» — «барыня, а барыня, не слушай его, лимон не
поможет, а ты поди опохмелись!» — «барыня, а барыня, здорова ты ругаться; давай об заклад ругаться, кто кого переругает!» — Марья Алексевна,
сама не помня, что делает, хватила по уху ближайшего из собеседников — парня лет 17, не без грации высовывавшего ей язык: шапка слетела, а волосы тут, как раз под рукой; Марья Алексевна вцепилась в них.
Мнимая мораль без религии, может быть,
помогает вести добропорядочный образ жизни, поступать правильно, уклоняться от зла, но только из страха перед наказанием в чувственном мире, а совсем не из любви к добру, и существует из
самой себя (нем.).
Прудон сидит у кровати больного и говорит, что он очень плох потому и потому. Умирающему не
поможешь, строя идеальную теорию о том, как он мог бы быть здоров, не будь он болен, или предлагая ему лекарства, превосходные
сами по
себе, но которых он принять не может или которых совсем нет налицо.
— Помилуйте, зачем же это? Я вам советую дружески: и не говорите об Огареве, живите как можно тише, а то худо будет. Вы не знаете, как эти дела опасны — мой искренний совет: держите
себя в стороне; тормошитесь как хотите, Огареву не
поможете, а
сами попадетесь. Вот оно, самовластье, — какие права, какая защита; есть, что ли, адвокаты, судьи?
В известный момент моей жизни я также очень воспринял Ибсена и именно в этой теме, он
помог мне найти
самого себя.
Нас выпороли и наняли нам провожатого, бывшего пожарного, старичка со сломанной рукою, — он должен был следить, чтобы Саша не сбивался в сторону по пути к науке. Но это не
помогло: на другой же день брат, дойдя до оврага, вдруг наклонился, снял с ноги валенок и метнул его прочь от
себя, снял другой и бросил в ином направлении, а
сам, в одних чулках, пустился бежать по площади. Старичок, охая, потрусил собирать сапоги, а затем, испуганный, повел меня домой.
— У меня есть до вас большая просьба. Я уеду надолго, может быть, на год. Если бы вы согласились
помогать Илье Гаврилычу в нашем деле, я был бы совершенно спокоен за все. Мне необходимо такое доверенное лицо, на которое я мог бы положиться как на
самого себя.
— Понимаю, Надя, все понимаю, голубчик. Да бывают такие положения, когда не из чего выбирать. А у меня с Ляховским еще старые счеты есть кое-какие. Когда он приехал на Урал, гол как сокол, кто ему дал возможность выбиться на дорогу? Я не хочу приписывать все
себе, но я ему
помог в
самую трудную минуту.
Жена Анна Харитоновна тоже употребляла
самые отчаянные усилия, чтоб отполировать
себя на городскую руку, в чем ей усиленно
помогала «полуштофова жена», как записная модница.
В этом смысле ученье мое шло даже хуже, нежели ученье старших братьев и сестер. Тех мучили, но в ученье их все-таки присутствовала хоть какая-нибудь последовательность, а кроме того, их было пятеро, и они имели возможность проверять друг друга. Эта проверка установлялась
сама собою, по естественному ходу вещей, и несомненно
помогала им. Меня не мучили, но зато и помощи я ниоткуда не имел.
Только арифметика давалась плохо, потому что тут я
сам себе помочь не мог, а отец Василий по части дробей тоже был не особенно силен.
Они недостаточно ценили то, что принес с
собою Вагнер, но это
помогло им остаться более
самими собою, а это — немаловажная заслуга.
Все это я узнал по позднейшим рассказам, а
самого Коляновского помню вполне ясно только уже в последние дни его жизни. Однажды он почувствовал
себя плохо, прибег к обычному средству, но оно не
помогло. Тогда он сказал жене...
Пепел. Я сказал — брошу воровство! Ей-богу — брошу! Коли сказал — сделаю! Я — грамотный… буду работать… Вот он говорит — в Сибирь-то по своей воле надо идти… Едем туда, ну?.. Ты думаешь — моя жизнь не претит мне? Эх, Наташа! Я знаю… вижу!.. Я утешаю
себя тем, что другие побольше моего воруют, да в чести живут… только это мне не
помогает! Это… не то! Я — не каюсь… в совесть я не верю… Но — я одно чувствую: надо жить… иначе! Лучше надо жить! Надо так жить… чтобы
самому себя можно мне было уважать…
Вопрос о прислуге
помог ему. Белоярцев решил предложить, чтобы дать более места равенству, обходиться вовсе без прислуги и
самим разделить между
собою все домашние обязанности.
— Выслушайте хоть раз в жизни внимательно: я пришел за делом, я хочу успокоиться, разрешить миллион мучительных вопросов, которые волнуют меня… я растерялся… не помню
сам себя,
помогите мне…
Последняя усердно,
сама не зная того,
помогала сестре в достижении намеченной ею цели и на все расспросы Антона Михайловича отвечала, что чувствует
себя прекрасно.
От юности своей любил Николай Ильич водить компанию с ученою молодежью и эта-то ученая молодежь; — студенты, сообщившие некоторый лоск и даже некоторую долю знаний любознательному сыну народа,
помогли ему выпустить в трубу его скромное заведение, где им был открыт широкий кредит, который они,
само собою разумеется, не оправдали.
Тогда Сверстов решился укреплять нервы своего пациента воздухом и почти насильно заставлял его кататься на тройке в
самые холодные и ветреные дни и, всегда
сам сопровождая при этом Егора Егорыча, приказывал кучеру нестись во все лопатки и по местам преимущественно открытым, дабы больной как можно более вдыхал в
себя кислорода и таким образом из меланхолика снова превратился бы в сангвиника, — но и то не
помогало: Егор Егорыч, конечно, возвращался домой несколько бодрее, но не надолго.
В первые минуты Аггей Никитич мысленно попенял на Марью Станиславовну за ее скрытность, а обсудив потом, увидел в этом величайшее благородство с ее стороны и, конечно, счел
себя обязанным
помочь пани Вибель, хоть это было ему не так легко, ибо у него
самого имелось в кошельке только пять рублей.
Никакие рассуждения не
помогали — Семен Павлович понял, что, несмотря на его лета, его без вспышек настоящей страсти прошедшая молодость давала
себя знать сохранившимися жизненными силами, которые, вопреки рассудку, деспотически подчиняли его
себе. Он понял, что он весь во власти вспыхнувшей в нем поздней страсти к Татьяне Борисовне и от воли последней будет зависеть его дальнейшее поведение, даже его жизнь, пока пробужденная ею страсть не угомонится
сама собою всеисцеляющим временем.
— Ничего не действовало, — с грустью заключил он, — а тут раз, с месяц тому назад, подозвала меня к
себе Агафониха, да и говорит: «
Помочь я тебе, парень, всерьез задумала, не
помогают, видно, коренья-то приворотные в сухом виде, я твою зазнобушку попою сегодня вечером,
сама к тебе на шею бросится…
Если бы Клеопатра Петровна обухом ударила Вихрова по голове, то меньше бы его удивила, чем этими словами. Первая мысль его при этом была, что ответствен ли он перед этой женщиной, и если ответствен, то насколько. Он ее не соблазнял, она
сама почти привлекла его к
себе; он не отнимал у нее доброго имени, потому что оно раньше у нее было отнято. Убедившись таким образом в правоте своей, он решился высказать ей все прямо: выпитое шампанское много
помогло ему в этом случае.
— Спесивая стала, Наташенька… Дозваться я не могла тебя, так
сама пошла: солдатке не до спеси. Ох, гляжу я на тебя, как ты маешься, так вчуже жаль… Кожу бы с
себя ровно сняла да
помогла тебе! Вон Горбатые не знают, куда с деньгами деваться, а нет, чтобы послали хоть кобылу копны к зароду свозить.
Как он кричал, этот Вася, когда фельдшер с Таисьей принялись вправлять вывихнутую руку! Эти крики были слышны в господском доме, так что Нюрочка сначала заперлась в своей комнате, а потом закрыла голову подушкой. Вообще происходило что-то ужасное, чего еще не случалось в господском доме. Петр Елисеич тоже
помогал производить мучительную операцию,
сам бледный как полотно. Безучастным оставался один Сидор Карпыч, который преспокойно расхаживал по конторе и даже что-то мурлыкал
себе под нос.
Наступают времена в жизни человечества, когда оно должно
помочь само себе, сознав, что отсутствие трансцендентной помощи не есть беспомощность, ибо бесконечную имманентную помощь найдет человек в
себе самом, если дерзнет раскрыть в
себе творческим актом все силы Бога и мира, мира подлинного в свободе от «мира» призрачного.
Во-первых, я постоянно страшусь, что вот-вот кому-нибудь недостанет холодного и что даже
самые взоры и распорядительность хозяйки не
помогут этому горю, потому что одною распорядительностью никого накормить нельзя; во-вторых, я вижу очень ясно, что Марья Ивановна (так называется хозяйка дома) каждый мой лишний глоток считает личным для
себя оскорблением; в-третьих, мне кажется, что, в благодарность за вышеозначенный лишний глоток, Марья Ивановна чего-то ждет от меня, хоть бы, например, того, что я, преисполнившись яств, вдруг сделаю предложение ее Sevigne, которая безобразием превосходит всякое описание, а потому менее всех подает надежду когда-нибудь достигнуть тех счастливых островов, где царствует Гименей.
— Пускай его поживет на своих ногах! — утешал Филипп Андреич огорченную жену, — в школе довольно поводили на
помочах — теперь пусть
сам собой попробует ходить!
В эпохи нравственного и умственного умаления, когда реальное дело выпадает из рук, подобные фантасмагории совершаются нередко. Не находя удовлетворений в действительной жизни, общество мечется наудачу и в изобилии выделяет из
себя людей, которые с жадностью бросаются на призрачные выдумки и в них обретают душевный мир. Ни споры, ни возражения тут не
помогают, потому что, повторяю, в
самой основе новоявленных вероучений лежит не сознательность, а призрачность. Нужен душевный мир — и только.
Прежде всего он начинает с
самого себя, с своей семьи, с работника или работницы, ежели у него есть, с людей, созываемых на
помочи, и т. д.
Кроме того, он ни в каком случае не отказывался
помочь другому и протянуть руку помощи бедному художнику; веровал простой, благочестивой верою предков, и оттого, может быть, на изображенных им лицах являлось
само собою то высокое выраженье, до которого не могли докопаться блестящие таланты.
— Да! — воскликнул он вслух, — во всю мою долгую практику я первый раз вижу безусловно честного человека в арестантском халате, под тяжестью позорного обвинения… Я ему даже не могу
помочь… Он
сам не хочет
помочь себе… Все улики против него, а участившиеся за последнее время растраты кассирами не дают мне права даже на освобождение его от суда… Только чудо может спасти его… Будем же ждать этого чуда.