Неточные совпадения
Все
тело его было как бы разбито; смутно и темно на душе. Он
положил локти на колена и подпер обеими руками голову.
Когда старик опять встал, помолился и лег тут же под кустом,
положив себе под изголовье травы, Левин сделал то же и, несмотря на липких, упорных на солнце мух и козявок, щекотавших его потное лицо и
тело, заснул тотчас же и проснулся, только когда солнце зашло на другую сторону куста и стало доставать его.
Лошадь не успела двинуться, как Вронский гибким и сильным движением стал в стальное, зазубренное стремя и легко, твердо
положил свое сбитое
тело на скрипящее кожей седло.
Ротмистр Попов всем
телом качнулся вперед так, что толкнул грудью стол и звякнуло стекло лампы, он
положил руки на стол и заговорил, понизив голос, причмокивая, шевеля бровями...
На стенах, среди темных квадратиков фотографий и гравюр, появились две мрачные репродукции: одна с картины Беклина — пузырчатые морские чудовища преследуют светловолосую, несколько лысоватую девушку, запутавшуюся в морских волнах, окрашенных в цвет зеленого ликера; другая с картины Штука «Грех» — нагое
тело дородной женщины обвивал толстый змей,
положив на плечо ее свою тупую и глупую голову.
Сойдя с лестницы, она взяла повара поперек
тела, попыталась поднять его на плечо и — не сладив,
положила под ноги себе. Самгин ушел, подумав...
Клим приподнял голову ее,
положил себе на грудь и крепко прижал рукою. Ему не хотелось видеть ее глаза, было неловко, стесняло сознание вины пред этим странно горячим
телом. Она лежала на боку, маленькие, жидкие груди ее некрасиво свешивались обе в одну сторону.
Не цепом — мечом своим булатным
В том краю молотит земледел,
И
кладет он жизнь на поле ратном,
Веет душу из кровавых
тел.
Сделалось смятение. Люди бросились в комнату старого барина. Он лежал в креслах, на которые перенес его Владимир; правая рука его висела до полу, голова опущена была на грудь, не было уж и признака жизни в сем
теле, еще не охладелом, но уже обезображенном кончиною. Егоровна взвыла, слуги окружили труп, оставленный на их попечение, вымыли его, одели в мундир, сшитый еще в 1797 году, и
положили на тот самый стол, за которым столько лет они служили своему господину.
Кулигин. Вот вам ваша Катерина. Делайте с ней что хотите!
Тело ее здесь, возьмите его; а душа теперь не ваша: она теперь перед судией, который милосерднее вас! (
Кладет на землю и убегает.)
Когда еще до свету
положили уготованное к погребению
тело старца во гроб и вынесли его в первую, бывшую приемную комнату, то возник было между находившимися у гроба вопрос: надо ли отворить в комнате окна?
— Сперва думали — мертвый,
положили в часовню, где два
тела опившихся лежали, а он зашевелился и заговорил.
Народ-художник, умным очам которого открылась нетленная красота
тела, не мог окончательно проклясть и осудить
тело, а Платон был слишком сыном своего народа и его религии, чтобы совершить такую измену национальному гению эллинства, — он, который умное видение этого мира
положил в основу своей философии.
— Коли он сечет с навеса, просто сверху
кладет лозу, — ну, тут лежи спокойно, мягко; а ежели он с оттяжкой сечет, — ударит да к себе потянет лозину, чтобы кожу снять, — так и ты виляй
телом к нему, за лозой, понимаешь? Это легче!
Привалов смотрел на нее вопросительным взглядом и осторожно
положил свою левую руку на правую — на ней еще оставалась теплота от руки Антониды Ивановны. Он почувствовал эту теплоту во всем
теле и решительно не знал, что сказать хозяйке, которая продолжала ровно и спокойно рассказывать что-то о своей maman и дядюшке.
И во гробе нове
положил, покрывши,
Зарыл
тело в землю, камень
положивши.
— Пожурю! Лаской! — с насмешкой передразнила ее Анисья Терентьевна. — Не так, сударыня моя, не так… Что про это писано?.. А?.. Не знаешь? Слушай-ка, что: «Не ослабляй, бия младенца, аще бо лозою биеши его — не умрет, но здравее будет, ты бо, бия его по
телу, душу его избавляешь от смерти; дщерь ли имаши —
положи на ню грозу свою и соблюдеши ю от телесных, да не свою волю приемши, в неразумии проку́дит девство свое». Так-то, сударыня моя, так-то, Дарья Сергевна.
Эти слова, страстные и повелительные, действовали на Гладышева как гипноз. Он повиновался ей и лег на спину,
положив руки под голову. Она приподнялась немного, облокотилась и,
положив голову на согнутую руку, молча, в слабом полусвете, разглядывала его
тело, такое белое, крепкое, мускулистое, с высокой и широкой грудной клеткой, с стройными ребрами, с узким тазом и с мощными выпуклыми ляжками. Темный загар лица и верхней половины шеи резкой чертой отделялся от белизны плеч и груди.
Люба спала на спине, протянув одну голую руку вдоль
тела, а другую
положив на грудь.
Однако всем этим желаниям
полагает конец жалкая ограниченность индивидуального бытия, приковывающая меня к ничтожному комку материи, моему
телу, замыкающая меня в душную комнату и предоставляющая мне лишь тесный круг деятельности».
И вдруг ее коричневое лицо собралось в чудовищную, отвратительную гримасу плача: губы растянулись и опустились по углам вниз, все личные мускулы напряглись и задрожали, брови поднялись кверху, наморщив лоб глубокими складками, а из глаз необычайно часто посыпались крупные, как горошины, слезы. Обхватив руками голову и
положив локти на стол, она принялась качаться взад и вперед всем
телом и завыла нараспев вполголоса...
На третьем или четвертом году после свадьбы отец уехал по службе в уезд и ночевал в угарной избе. Наутро его вынесли без памяти в одном белье и
положили на снег. Он очнулся, но половина его
тела оказалась парализованной. К матери его доставили почти без движения, и, несмотря на все меры, он остался на всю жизнь калекой…
Покорись воле божией:
положи дитя под образа, затепли свечку и дай его ангельской душеньке выйти с покоем из
тела.
Исправнику лошадиную
кладь закатил и сказал, что если он завтра не поедет, то я еду к другому
телу; бабу записал умершею от апоплексического удара, а фельдшеру дал записочку к городничему, чтобы тот с ним позанялся; эскадронному командиру сказал: «убирайтесь, ваше благородие, к черту, я ваших мошенничеств прикрывать не намерен», и написал, что следовало; волка посоветовал исправнику казнить по полевому военному положению, а от Ольги Александровны, взволнованной каретою немца Ицки Готлибовича Абрамзона, ушел к вам чай пить.
Своей своеобразной торопливой походкой, соединенной с постоянным передергиванием плеч, что происходило от тяжелых вериг, которые он постоянно носил на
теле, вошел он в комнату, где его ожидала княгиня с дочерьми.
Положив, вместо благословения, на голову каждой из них крестообразно свои руки о. Иоанн справился о больном. Княгиня провела его в спальню. Князь был в забытьи.
Тело Шатова вынесли на берег и
положили на траву рядом с
телом княжны Маргариты Дмитриевны Шестовой, вынесенным незадолго перед этим с баржи. Их в ожидании прибытия дрог, за которыми распорядился послать Флегонт Никитич, покрыли рогожей. Желание Антона Михайловича исполнилось: он нашел княжну и был около нее.
—
Тело ваше слишком убито, и его не нужно усыплять, чтобы вызвать дух!.. Он в вас явен, а, напротив, надобно помочь вашей слабой материальной силе, что и сделают, я
полагаю, вот эти три крупинки.
Детей они весьма часто убивали, сопровождая это разными, придуманными для того, обрядами: ребенка, например, рожденного от учителя и хлыстовки, они наименовывали агнцем непорочным, и отец этого ребенка сам закалывал его,
тело же младенца сжигали, а кровь и сердце из него высушивали в порошок, который
клали потом в их причастный хлеб, и ересиарх, раздавая этот хлеб на радениях согласникам, говорил, что в хлебе сем есть частица закланного агнца непорочного.
Тело графа обмыли, одели, согласно его воле, в сорочку, подаренную ему императором Александром I, когда он был еще наследником престола, и
положили на стол в полной парадной форме.
Брат этот скоро переселился в Петербург на службу и держал и сестру и тетку в черном
теле, пока внезапная смерть не
положила предела его поприщу.
Однако, как ни были пьяни, а сделавши такое дело, опомнились; взяли и вывезли
тело на легких саночках да поббок дороги и
положили.
Рыдания потрясали ее
тело, и, задыхаясь, она
положила голову на койку у ног Егора. Мать молча плакала обильными слезами. Она почему-то старалась удержать их, ей хотелось приласкать Людмилу особой, сильной лаской, хотелось говорить о Егоре хорошими словами любви и печали. Сквозь слезы она смотрела в его опавшее лицо, в глаза, дремотно прикрытые опущенными веками, на губы, темные, застывшие в легкой улыбке. Было тихо и скучно светло…
Стоя рядом с ним, мать видела глаза, освещенные теплым и ясным светом.
Положив руки на спинку стула, а на них голову свою, он смотрел куда-то далеко, и все
тело его, худое и тонкое, но сильное, казалось, стремится вперед, точно стебель растения к свету солнца.
Одной рукой сжимая его руку, он
положил другую на плечо хохла, как бы желая остановить дрожь в его высоком
теле. Хохол наклонил к ним голову и тихо, прерывисто заговорил...
Ты хочешь освобождения от грехов, и жизнь, ослабляя твое
тело и его страсти, помогает тебе. От этого всегда бессознательно хочется вперед — уйти из
тела, из отделенности.
Положи свою жизнь в освобождении от грехов, — и болезни, старость, всякие телесные невзгоды, смерть будут благом.
Человек живет духом, а не
телом. Если человек знает это и жизнь свою
полагает не в
теле, а в духе, то закуй его в цепи, посади на железные запоры, он все-таки свободен.
Нет такого крепкого и здорового
тела, которое никогда не болело бы; нет таких богатств, которые бы не пропадали; нет такой власти, которая не кончалась бы. Всё это непрочно. Если человек
положит жизнь свою в том, чтобы быть здоровым, богатым, важным человеком, если даже он и получит то, чего добивается, он все-таки будет беспокоиться, бояться и огорчаться, потому что будет видеть, как всё то, во что он
положил жизнь, уходит от него, будет видеть, что он сам понемногу стареется и приближается к смерти.
Богатые люди так привыкли к греху служения
телу, что не видят его и,
полагая, что делают то, что должно для блага детей, с первых лет приучают их к объедению, роскоши, праздности, то есть, развращая их, готовят для них тяжелые страдания.
Несмышленый ребенок плачет и кричит, пока ему не дадут того, что нужно его
телу. Но как только ему дали то, что нужно его
телу, он успокаивается и ничего больше не просит. Но не то со взрослыми людьми, когда они
полагают свою жизнь не в духе, а в
теле. Такие люди никогда не успокаиваются, им всегда еще чего-нибудь нужно.
То же самое делают в мире люди, когда, живя не для души, а для
тела, губят свою жизнь и жизнь других людей, осуждают не себя, а друг друга или бога, если признают его, или самый мир, если не признают бога, а
полагают, что мир сам собою устроился.
Благо жизни человека в соединении любовью с богом и ближними. Препятствуют этому благу грехи. Причина грехов в том, что человек
полагает свое благо в удовлетворении похотей
тела, а не в любви к богу и ближнему. И потому благо человека в избавлении от грехов. Избавление же от грехов — в усилии отречения от жизни
тела.
«Где будет сокровище ваше, там будет и сердце ваше», — сказано в евангелии. Если сокровищем своим человек будет считать свое
тело, он и будет
полагать свои силы на то, чтобы у него для
тела были вкусные кушанья, покойные помещения, красивая одежда и всякие удовольствия. А чем больше
полагает человек свои силы на
тело, тем меньше у него останется их для жизни духовной.
Для того, чтобы жить и не мучиться, надо надеяться на радости впереди себя. А какая же может быть надежда радости, когда впереди только старость и смерть? Как же быть? А так: чтобы
полагать свою жизнь не в телесных благах, а в духовных, не в том, чтобы становиться ученее, богаче, знатнее, а в том, чтобы становиться всё добрее и добрее, любовнее и любовнее, всё больше и больше освобождаться от
тела, — тогда и старость и смерть станут не пугалом и мучением, а тем самым, чего желаешь.
Если человек
полагает жизнь в
теле, то жизнь его кончается со смертью
тела. Если же человек
полагает жизнь в духе, то он не может даже представить себе конца своей жизни.
Тот, кто
положил свою жизнь в освобождении своего духовного я от
тела, не может быть недоволен, потому что то, чего он желает, всегда совершается.
Она лежала на широкой кровати,
положив под щеку маленькие ладошки, сложенные вместе,
тело ее спрятано под покрывалом, таким же золотистым, как и все в спальне, темные волосы, заплетенные в косу, перекинувшись через смуглое плечо, лежали впереди ее, иногда свешиваясь с кровати на пол.
Там они вынесли
тело; несмотря на то, что шарахалась лошадь,
положили его через седло, сели на коней и шагом поехали по дороге мимо аула, из которого толпа народа вышла смотреть на них.
— Будет вам смеяться, — повторил урядник, — оттащи тело-то. Что пакость такую у избы
положили…
Николай Дмитриевич протянул руку за прикупом, но покачнулся и повалил свечку. Евпраксия Васильевна подхватила ее, а Николай Дмитриевич секунду сидел неподвижно и прямо,
положив карты на стол, а потом взмахнул руками и медленно стал валиться на левую сторону. Падая, он свалил столик, на котором стояло блюдечко с налитым чаем, и придавил своим
телом его хрустнувшую ножку.
Руки у него постоянно были сухие и горячие, но сердце иногда вдруг холодело: точно в грудь
клали кусок нетающего льду, от которого по всему
телу разбегалась мелкая сухая дрожь.