Неточные совпадения
Когда приходил
к нему
мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что
мужик шел пьянствовать.
Чичиков тоже устремился
к окну.
К крыльцу подходил лет сорока человек, живой, смуглой наружности. На нем был триповый картуз. По обеим сторонам его, сняв шапки,
шли двое нижнего сословия, —
шли, разговаривая и о чем-то с <ним> толкуя. Один, казалось, был простой
мужик; другой, в синей сибирке, какой-то заезжий кулак и пройдоха.
Идешь и
к мужику взглянуть, как он на себя работает.
Раскольников перешел через площадь. Там, на углу, стояла густая толпа народа, все
мужиков. Он залез в самую густоту, заглядывая в лица. Его почему-то тянуло со всеми заговаривать. Но
мужики не обращали внимания на него и все что-то галдели про себя, сбиваясь кучками. Он постоял, подумал и
пошел направо, тротуаром, по направлению
к В—му. Миновав площадь, он попал в переулок…
Вот и́дет
к мужику он попросить совета
И говорит: «Сосед, что за причина эта?
Не скажу тебе, что года через четыре она будет станцией дороги, что
мужики твои
пойдут работать насыпь, а потом по чугунке покатится твой хлеб
к пристани…
Мужики, поудалее, вооружились вилами и топорами и гурьбой
пошли к канаве.
Сама лисица хитрая,
По любопытству бабьему,
Подкралась
к мужикам,
Послушала, послушала
И прочь
пошла, подумавши:
«И черт их не поймет!»
И вправду: сами спорщики
Едва ли знали, помнили —
О чем они шумят…
Не понимая, что это и откуда, в середине работы он вдруг испытал приятное ощущение холода по жарким вспотевшим плечам. Он взглянул на небо во время натачиванья косы. Набежала низкая, тяжелая туча, и
шел крупный дождь. Одни
мужики пошли к кафтанам и надели их; другие, точно так же как Левин, только радостно пожимали плечами под приятным освежением.
Левин отдал косу Титу и с
мужиками, пошедшими
к кафтанам за хлебом, чрез слегка побрызганные дождем ряды длинного скошенного пространства
пошел к лошади. Тут только он понял, что не угадал погоду, и дождь мочил его сено.
—
Идите,
идите, вы найдете дорогу на мельницу! — крикнул Левин и, оглянувшись, с удовольствием увидел, что Весловский, нагнувшись и спотыкаясь усталыми ногами и держа ружье в вытянутой руке, выбирался из болота
к мужикам.
Машкин Верх скосили, доделали последние ряды, надели кафтаны и весело
пошли к дому. Левин сел на лошадь и, с сожалением простившись с
мужиками, поехал домой. С горы он оглянулся; их не видно было в поднимавшемся из низу тумане; были слышны только веселые грубые голоса, хохот и звук сталкивающихся кос.
Кучер остановил четверню и оглянулся направо, на ржаное поле, на котором у телеги сидели
мужики. Конторщик хотел было соскочить, но потом раздумал и повелительно крикнул на
мужика, маня его
к себе. Ветерок, который был на езде, затих, когда остановились; слепни облепили сердито отбивавшихся от них потных лошадей. Металлический, доносившийся от телеги, звон отбоя по косе затих. Один из
мужиков поднялся и
пошел к коляске.
Левин знал тоже, что, возвращаясь домой, надо было прежде всего итти
к жене, которая была нездорова; а
мужикам, дожидавшимся его уже три часа, можно было еще подождать; и знал, что несмотря на всё удовольствие, испытываемое им при сажании роя, надо было лишиться этого удовольствия и, предоставив старику без себя сажать рой,
пойти толковать с
мужиками, нашедшими его на пчельнике.
— Да, да, прощай! — проговорил Левин, задыхаясь от волнения и, повернувшись, взял свою палку и быстро
пошел прочь
к дому. При словах
мужика о том, что Фоканыч живет для души, по правде, по-Божью, неясные, но значительные мысли толпою как будто вырвались откуда-то иззаперти и, все стремясь
к одной цели, закружились в его голове, ослепляя его своим светом.
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только
к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело
идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли
пойдет нам впрок, потому что
мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
— Зачем я
к нему
пойду?.. За мной и так недоимка. Сын-то у меня перед смертию с год хворал, так и за себя оброку не взнес… Да мне с полугоря: взять-то с меня нечего… Уж, брат, как ты там ни хитри, — шалишь: безответная моя голова! (
Мужик рассмеялся.) Уж он там как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
Лежёня посадили в сани. Он задыхался от радости, плакал, дрожал, кланялся, благодарил помещика, кучера,
мужиков. На нем была одна зеленая фуфайка с розовыми лентами, а мороз трещал на
славу. Помещик молча глянул на его посиневшие и окоченелые члены, завернул несчастного в свою шубу и привез его домой. Дворня сбежалась. Француза наскоро отогрели, накормили и одели. Помещик повел его
к своим дочерям.
Поехал
мужик в город за овсом для лошади. Только что выехал из деревни, лошадь стала заворачивать назад
к дому.
Мужик ударил лошадь кнутом. Она
пошла и думает про
мужика: «Куда он, дурак, меня гонит; лучше бы домой». Не доезжая до города,
мужик видит, что лошади тяжело по грязи, своротил на мостовую, а лошадь воротит прочь от мостовой.
Мужик ударил кнутом и дернул лошадь: она
пошла на мостовую и думает: «Зачем он меня повернул на мостовую, только копыта обломаешь. Тут под ногами жестко».
Пошел раз
мужик к огороднику огурцы воровать.
Прислуга Алины сказала Климу, что барышня нездорова, а Лидия ушла гулять; Самгин спустился
к реке, взглянул вверх по течению, вниз — Лидию не видно. Макаров играл что-то очень бурное. Клим
пошел домой и снова наткнулся на
мужика, тот стоял на тропе и, держась за лапу сосны, ковырял песок деревянной ногой, пытаясь вычертить круг. Задумчиво взглянув в лицо Клима, он уступил ему дорогу и сказал тихонько, почти в ухо...
Он мотнул головой и
пошел прочь, в сторону, а Самгин, напомнив себе: «Слабоумный», — воротился назад
к дому, чувствуя в этой встрече что-то нереальное и снова подумав, что Марину окружают странные люди. Внизу, у конторы, его встретили вчерашние
мужики, но и лысый и
мужик с чугунными ногами были одеты в добротные пиджаки, оба — в сапогах.
— Да
пошли ты их
к чертовой матери, — мрачно зарычал Денисов. — Пускай на постоялый
идут. Завтра, скажи, завтра поговорим! Вы, Клим Иванович, предоставьте нам все это. Мы Ногайцеву скажем… напишем. Пустяковое дело. Вы — не беспокойтесь.
Мужика мы насквозь знаем!
Как только зазвучали первые аккорды пианино, Клим вышел на террасу, постоял минуту, глядя в заречье, ограниченное справа черным полукругом леса, слева — горою сизых облаков, за которые уже скатилось солнце. Тихий ветер ласково гнал
к реке зелено-седые волны хлебов. Звучала певучая мелодия незнакомой, минорной пьесы. Клим
пошел к даче Телепневой. Бородатый
мужик с деревянной ногой заступил ему дорогу.
Он
пошел к реке,
мужик неуклюже ковылял за ним. В комнате засмеялась Алина.
Этого он не мог представить, но подумал, что, наверное, многие рабочие не
пошли бы
к памятнику царя, если б этот человек был с ними. Потом память воскресила и поставила рядом с Кутузовым молодого человека с голубыми глазами и виноватой улыбкой; патрона, который демонстративно смахивает платком табак со стола; чудовищно разжиревшего Варавку и еще множество разных людей. Кутузов не терялся в их толпе, не потерялся он и в деревне, среди сурово настроенных
мужиков, которые растащили хлеб из магазина.
Мужик не поверил, а
пошел к купцу и обещал ему сделать мельницу без воды и лошадей.
Мужик пошел к барину и сказал: «Я придумал такую мельницу-самокрутку, что сама будет ходить, без воды и без лошадей; только раз завести, — она и будет ходить до тех пор, пока остановишь. Нет только у меня денег на лес да на чугун. Дай мне, барин, триста рублей денег, я тебе первому сделаю такую мельницу».
Шел ли набожный
мужик, или дворянин, как называют себя козаки, одетый в кобеняк с видлогою, в воскресенье в церковь или, если дурная погода, в шинок, — как не зайти
к Солохе, не поесть жирных с сметаною вареников и не поболтать в теплой избе с говорливой и угодливой хозяйкой.
Извозчики, лавочники, кухарки, рабочие, чиновники останавливались и с любопытством оглядывали арестантку; иные покачивали головами и думали: «вот до чего доводит дурное, не такое, как наше, поведение». Дети с ужасом смотрели на разбойницу, успокаиваясь только тем, что за ней
идут солдаты, и она теперь ничего уже не сделает. Один деревенский
мужик, продавший уголь и напившийся чаю в трактире, подошел
к ней, перекрестился и подал ей копейку. Арестантка покраснела, наклонила голову и что-то проговорила.
Придумав вкратце речь, которую он скажет завтра
мужикам, Нехлюдов
пошел к управляющему и, обсудив с ним за чаем еще раз вопрос о том, как ликвидировать всё хозяйство, совершенно успокоившись в этом отношении, вошел в приготовленную для него комнату большого дома, всегда отводившуюся для приема гостей.
— Я одновà видела, как в волостном
мужика драли. Меня
к старшине батюшка свекор
послал, пришла я, а он, глядь… — начала сторожиха длинную историю.
Солнце спустилось уже за только-что распустившиеся липы, и комары роями влетали в горницу и жалили Нехлюдова. Когда он в одно и то же время кончил свою записку и услыхал из деревни доносившиеся звуки блеяния стада, скрипа отворяющихся ворот и говора
мужиков, собравшихся на сходке, Нехлюдов сказал приказчику, что не надо
мужиков звать
к конторе, а что он сам
пойдет на деревню,
к тому двору, где они соберутся. Выпив наскоро предложенный приказчиком стакан чаю, Нехлюдов
пошел на деревню.
В письме
к П. В. Нащокину А. С. Пушкин 20 января 1835 года пишет: «Пугачев сделался добрым, исправным плательщиком оброка… Емелька Пугачев оброчный мой
мужик… Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой и все
идет на расплату».
Когда его выбрали царем, царевич
послал за город привести
к себе своих товарищей. Когда им сказали, что их требует царь, они испугались: думали, что они сделали какую-нибудь вину в городе. Но им нельзя было убежать, и их привели
к царю. Они упали ему в ноги, но царь велел встать. Тогда они узнали своего товарища. Царь рассказал им все, что с ним было, и сказал им: «Видите ли вы, что моя правда? Худое и доброе — все от бога. И богу не труднее дать царство царевичу, чем купцу — барыш, а
мужику — работу».
Бауакас с калекой
пошли к судье. В суде был народ, и судья вызывал по очереди тех, кого судил. Прежде чем черед дошел до Бауакаса, судья вызвал ученого и
мужика: они судились за жену.
Мужик говорил, что это его жена, а ученый говорил, что его жена. Судья выслушал их, помолчал и сказал: «Оставьте женщину у меня, а сами приходите завтра».
Они
пошли все вместе. Подошли они
к большому городу и сели отдохнуть. Вот
мужик и говорит: «Ну, братцы, будет нам гулять, теперь мы пришли
к городу, надо нам за работу приниматься, кто какую умеет».
Заяц опять остановился подле дороги.
Мужики шли подле саней с поднятыми воротниками кафтанов. Лица их были чуть видны. Бороды, усы, ресницы их были белые. Изо ртов и носов их
шел пар. Лошади их были потные, и
к поту пристал иней. Лошади толкались в хомутах, пыряли, выныривали в ухабах.
Мужики догоняли, обгоняли, били кнутами лошадей. Два старика
шли рядом, и один рассказывал другому, как у него украли лошадь.
Чтоб знать, что такое русская тюрьма, русский суд и полиция, для этого надобно быть
мужиком, дворовым, мастеровым или мещанином. Политических арестантов, которые большею частию принадлежат
к дворянству, содержат строго, наказывают свирепо, но их судьба не
идет ни в какое сравнение с судьбою бедных бородачей. С этими полиция не церемонится.
К кому
мужик или мастеровой
пойдет потом жаловаться, где найдет суд?
Мужик пошел к губернатору.
Я бросился
к реке. Староста был налицо и распоряжался без сапог и с засученными портками; двое
мужиков с комяги забрасывали невод. Минут через пять они закричали: «Нашли, нашли!» — и вытащили на берег мертвое тело Матвея. Цветущий юноша этот, красивый, краснощекий, лежал с открытыми глазами, без выражения жизни, и уж нижняя часть лица начала вздуваться. Староста положил тело на берегу, строго наказал
мужикам не дотрогиваться, набросил на него армяк, поставил караульного и
послал за земской полицией…
— Григория рассчитать надо, — это его недосмотр! Отработал
мужик, отжил! На крыльце Яшка сидит, плачет, дурак…
Пошла бы ты
к нему…
— Отчего не мочь? Мо-ожет. Они даже друг друга бьют.
К Татьян Лексевне приехал улан, повздорили они с Мамонтом, сейчас пистолеты в руки,
пошли в парк, там, около пруда, на дорожке, улан этот бац Мамонту — в самую печень! Мамонта — на погост, улана — на Кавказ, — вот те и вся недолга! Это они — сами себя! А про
мужиков и прочих — тут уж нечего говорить! Теперь им — поди — особо не жаль людей-то, не ихние стали люди, ну, а прежде все-таки жалели — свое добро!
Пошли мы прочь от следа, влево. Прошли шагов пятьсот, глядим — след медвежий опять перед нами.
Пошли мы опять по следу, и вывел нас этот след на дорогу. Остановились мы на дороге и стали рассматривать, в какую сторону
пошел медведь. Кое-где по дороге видно было, как всю лапу с пальцами отпечатал медведь, а кое-где — как в лаптях
мужик ступал по дороге. Видно, что
пошел он
к деревне.
Вот один
мужик задумал то же сделать:
пошел к реке, нарочно бросил свой топор в воду, сел на берег и заплакал.
Рано утром
мужики пришли
к лугу, сняли кафтаны, наточили косы и
пошли друг за. другом подрезать траву и класть рядами.
Женщины, согнувшись под тяжестью узлов и котомок, плетутся по шоссе, вялые, еще не пришедшие в себя от морской болезни, а за ними, как на ярмарке за комедиантами,
идут целые толпы баб,
мужиков, ребятишек и лиц, причастных
к канцеляриям.
— Деньги — весьма сомнительный и даже опасный предмет, — мягко не уступал поп Макар. — Во-первых, деньги тоже
к рукам
идут, а во-вторых, в них сокрыт великий соблазн. На что
мужику деньги, когда у него все свое есть: и домишко, и землица, и скотинка, и всякое хозяйственное обзаведение? Только и надо деньги, что на подати.
Становился Алеша Мокеев перед Аннушкой Мутовкиной. Была та Аннушка девица смиренная, разумная, из себя красавица писаная, одна беда — бедна была, в сиротстве жила. Не живать сизу́ орлу во долинушке, не видать Алеше Мокееву хозяйкой бедную Аннушку. Не
пошлет сватовьев спесивый Мокей
к убогой вдове Аграфене Мутовкиной, не посватает он за сына ее дочери бесприданницы, в Аграфенином дворе ворота тесны, а
мужик богатый, что бык рогатый, в тес́ны ворота не влезет.
Матушке становилось досадно. Все ж таки родной — мог бы и своим послужить! Чего ему! и теплёхонько, и сытёхонько здесь… кажется, на что лучше! А он, на-тко,
пошел за десять верст
к чужому
мужику на помочь!