Неточные совпадения
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал
очень покойно и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только, чтобы производство дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего не было. И как только увидите, что дело идет к развязке и удобно к решению, старайтесь — не то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать
новыми вводными и так посторонними статьями.
Вот все, что узнали в городе об этом
новом лице, которое
очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке.
— Извините, мне так показалось по вашему вопросу. Я был когда-то опекуном его…
очень милый молодой человек… и следящий… Я же рад встречать молодежь: по ней узнаешь, что
нового. — Петр Петрович с надеждой оглядел всех присутствующих.
Она всегда робела в подобных случаях и
очень боялась
новых лиц и
новых знакомств, боялась и прежде, еще с детства, а теперь тем более…
Она сообщала, между прочим, что, несмотря на то, что он, по-видимому, так углублен в самого себя и ото всех как бы заперся, — к
новой жизни своей он отнесся
очень прямо и просто, что он ясно понимает свое положение, не ожидает вблизи ничего лучшего, не имеет никаких легкомысленных надежд (что так свойственно в его положении) и ничему почти не удивляется среди
новой окружающей его обстановки, так мало похожей на что-нибудь прежнее.
— Это не совсем справедливо, Пульхерия Александровна, и особенно в настоящий момент, когда возвещено о завещанных Марфой Петровной трех тысячах, что, кажется,
очень кстати, судя по
новому тону, которым заговорили со мной, — прибавил он язвительно.
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на
новую квартиру, в
новый дом, в четвертый этаж. На прежней квартире он был когда-то мельком, но
очень давно. Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках; «дворник, значит; значит, тут и есть контора», и он стал подниматься наверх наугад. Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.
Весь этот день был днем постепенного разочарования для Обломова. Он провел его с теткой Ольги, женщиной
очень умной, приличной, одетой всегда прекрасно, всегда в
новом шелковом платье, которое сидит на ней отлично, всегда в таких изящных кружевных воротничках; чепец тоже со вкусом сделан, и ленты прибраны кокетливо к ее почти пятидесятилетнему, но еще свежему лицу. На цепочке висит золотой лорнет.
Теперь дать пример
нового стихосложения
очень трудно, ибо примеры в добром и худом стихосложении глубокий пустили корень.
Но я
очень помню, что в Наказе о сочинении
нового уложения, говоря о вольности, сказано: «Вольностию называть должно то, что все одинаковым повинуются законам».
Во время службы я прилично плакал, крестился и кланялся в землю, но не молился в душе и был довольно хладнокровен; заботился о том, что
новый полуфрачек, который на меня надели,
очень жал мне под мышками, думал о том, как бы не запачкать слишком панталон на коленях, и украдкою делал наблюдения над всеми присутствовавшими.
Княгиня
очень много говорила и по своей речивости принадлежала к тому разряду людей, которые всегда говорят так, как будто им противоречат, хотя бы никто не говорил ни слова: она то возвышала голос, то, постепенно понижая его, вдруг с
новой живостью начинала говорить и оглядывалась на присутствующих, но не принимающих участия в разговоре особ, как будто стараясь подкрепить себя этим взглядом.
— Хотя мне было
очень узко и неловко в
новом платье, я скрыл это от всех, сказал, что, напротив, мне
очень покойно, и что ежели есть недостаток в этом платье, так только тот, что оно немножко просторно.
Несмотря на то, что недослушанный план Сергея Ивановича о том, как освобожденный сорокамиллионный мир Славян должен вместе с Россией начать
новую эпоху в истории,
очень заинтересовал его, как нечто совершенно
новое для него, несмотря на то, что и любопытство и беспокойство о том, зачем его звали, тревожили его, — как только он остался один, выйдя из гостиной, он тотчас же вспомнил свои утренние мысли.
Лакей был хотя и молодой и из
новых лакеев, франт, но
очень добрый и хороший человек и тоже всё понимал.
— Да, я
очень интересуюсь этим, — отвечала Анна Свияжскому, выразившему удивление к ее знаниям по архитектуре. — Надо, чтобы
новое строение соответствовало больнице. А оно придумано после и начато без плана.
Чернобровая, черноволосая, румяная девочка, с крепеньким, обтянутым куриною кожей, красным тельцем, несмотря на суровое выражение, с которым она посмотрела на
новое лицо,
очень понравилась Дарье Александровне; она даже позавидовала ее здоровому виду.
То ли ему было неловко, что он, потомок Рюрика, князь Облонский, ждал два часа в приемной у Жида, или то, что в первый раз в жизни он не следовал примеру предков, служа правительству, а выступал на
новое поприще, но ему было
очень неловко.
И он с свойственною ему ясностью рассказал вкратце эти
новые,
очень важные и интересные открытия. Несмотря на то, что Левина занимала теперь больше всего мысль о хозяйстве, он, слушая хозяина, спрашивал себя: «Что там в нем сидит? И почему, почему ему интересен раздел Польши?» Когда Свияжский кончил, Левин невольно спросил: «Ну так что же?» Но ничего не было. Было только интересно то, что «оказывалось» Но Свияжский не объяснил и не нашел нужным объяснять, почему это было ему интересно.
Алексей Александрович расспросил, в чем состояла деятельность этой
новой комиссии, и задумался. Он соображал, нет ли в деятельности этой комиссии чего-нибудь противоположного его проектам. Но, так как деятельность этого
нового учреждения была
очень сложна и проекты его обнимали
очень большую область, он не мог сразу сообразить этого и, снимая pince-nez, сказал...
Вчера Степан Аркадьич являлся по службе в мундире, и
новый начальник был
очень любезен и разговорился с Облонским, как с знакомым; поэтому Степан Аркадьич считал своею обязанностью сделать ему визит в сюртуке.
Он знал
очень хорошо манеру дилетантов (чем умнее они были, тем хуже) осматривать студии современных художников только с той целью, чтоб иметь право сказать, что искусство пало и что чем больше смотришь на
новых, тем более видишь, как неподражаемы остались великие древние мастера.
— Нет, вы не хотите, может быть, встречаться со Стремовым? Пускай они с Алексеем Александровичем ломают копья в комитете, это нас не касается. Но в свете это самый любезный человек, какого только я знаю, и страстный игрок в крокет. Вот вы увидите. И, несмотря на смешное его положение старого влюбленного в Лизу, надо видеть, как он выпутывается из этого смешного положения! Он
очень мил. Сафо Штольц вы не знаете? Это
новый, совсем
новый тон.
Он любил говорить о Шекспире, Рафаэле, Бетховене, о значении
новых школ поэзии и музыки, которые все были у него распределены с
очень ясною последовательностью.
Сначала Левин думал сдать всё хозяйство, как оно было, мужикам работникам и приказчику на
новых товарищеских условиях, но
очень скоро убедился, что это невозможно, и решился подразделить хозяйство.
Многое же из того, что дальше говорил помещик, доказывая, почему Россия погублена эмансипацией, показалось ему даже
очень верным, для него
новым и неопровержимым.
— Ах, с Бузулуковым была история — прелесть! — закричал Петрицкий. — Ведь его страсть — балы, и он ни одного придворного бала не пропускает. Отправился он на большой бал в
новой каске. Ты видел
новые каски?
Очень хороши, легче. Только стоит он… Нет, ты слушай.
Всё было, вместе с отличным обедом и винами не от русских виноторговцев, а прямо заграничной разливки,
очень благородно, просто и весело. Кружок людей в двадцать человек был подобран Свияжским из единомышленных, либеральных,
новых деятелей и вместе остроумных и порядочных. Пили тосты, тоже полушутливые, и за
нового губернского предводителя, и за губернатора, и за директора банка, и за «любезного нашего хозяина».
В детской роскошь, которая во всем доме поражала Дарью Александровну, еще более поразила ее. Тут были и тележечки, выписанные из Англии, и инструменты для обучения ходить, и нарочно устроенный диван в роде бильярда, для ползания, и качалки, и ванны особенные,
новые. Всё это было английское, прочное и добротное и, очевидно,
очень дорогое. Комната была большая,
очень высокая и светлая.
— Да,
очень весело было, папа, — сказал Сережа, садясь боком на стуле и качая его, что было запрещено. — Я видел Наденьку (Наденька была воспитывавшаяся у Лидии Ивановны ее племянница). Она мне сказала, что вам дали звезду
новую. Вы рады, папа?
Его
очень заинтересовали откровенно злые взгляды Дронова, направленные на учителя. Дронов тоже изменился, как-то вдруг. Несмотря на свое уменье следить за людями, Климу всегда казалось, что люди изменяются внезапно, прыжками, как минутная стрелка затейливых часов, которые недавно купил Варавка: постепенности в движении их минутной стрелки не было, она перепрыгивала с черты на черту. Так же и человек: еще вчера он был таким же, как полгода тому назад, но сегодня вдруг в нем являлась некая
новая черта.
— Значит — не революционер, — сказал Макаров тихо, но
очень просто и уверенно. Он вообще держался и говорил по-новому, незнакомо Самгину и этим возбуждал какое-то опасение, заставлял насторожиться.
Мысли были
новые, чужие и
очень тревожили, а отбросить их — не было силы. Звон посуды, смех, голоса наполняли Самгина гулом, как пустую комнату, гул этот плавал сверху его размышлений и не мешал им, а хотелось, чтобы что-то погасило их. Сближались и угнетали воспоминания, все более неприязненные людям. Вот — Варавка, для которого все люди — только рабочая сила, вот гладенький, чистенький Радеев говорит ласково...
— Это я знаю, — согласился Дронов, потирая лоб. — Она, брат… Да. Она вместо матери была для меня. Смешно? Нет, не смешно. Была, — пробормотал он и заговорил еще трезвей: —
Очень уважала тебя и ждала, что ты… что-то скажешь, объяснишь. Потом узнала, что ты, под
Новый год, сказал какую-то речь…
Он чувствовал, что встреча с Долгановым нарушила, прервала
новое, еще неясное, но
очень важное течение его мысли, вспыхнувшее в этом городе. Раздраженно постукивая тростью по камню панели, он думал...
Это повторялось на разные лады, и в этом не было ничего
нового для Самгина. Не ново было для него и то, что все эти люди уже ухитрились встать выше события, рассматривая его как не
очень значительный эпизод трагедии глубочайшей. В комнате стало просторней, менее знакомые ушли, остались только ближайшие приятели жены; Анфимьевна и горничная накрывали стол для чая; Дудорова кричала Эвзонову...
Положение писателя — трудное: нужно сочинять
новых героев, попроще, поделовитее, а это — не
очень ловко в те дни, когда старые герои еще не все отправлены на каторгу, перевешаны.
«Каждый пытается навязать тебе что-нибудь свое, чтоб ты стал похож на него и тем понятнее ему. А я — никому, ничего не навязываю», — думал он с гордостью, но
очень внимательно вслушивался в суждения Спивак о литературе, и ему нравилось, как она говорит о
новой русской поэзии.
— Начальство
очень обозлилось за пятый год. Травят мужиков. Брата двоюродного моего в каторгу на четыре года погнали, а шабра — умнейший, спокойный был мужик, — так его и вовсе повесили. С баб и то взыскивают, за старое-то, да! Разыгралось начальство прямо… до бесстыдства! А помещики-то
новые, отрубники, хуторяне действуют вровень с полицией. Беднота говорит про них: «Бывало — сами водили нас усадьбы жечь, господ сводить с земли, а теперь вот…»
Клим пошел не
очень обрадованный
новой встречей с Лидией, но довольный отдохнуть от Инокова.
Торопливо рассказывая ей об арестах, он чувствовал
новую тревогу,
очень похожую на радость.
Он неохотно и ‹не›
очень много затратил времени на этот труд, но затраченного оказалось вполне достаточно для того, чтоб решительно не согласиться с философией истории, по-новому изображающей процесс развития мировой культуры.
От ее невыносимо пестрого халата, от распущенных по спине волос исходил запах каких-то
новых,
очень крепких духов.
Но ехать домой он не думал и не поехал, а всю весну, до экзаменов, прожил, аккуратно посещая университет, усердно занимаясь дома. Изредка, по субботам, заходил к Прейсу, но там было скучно, хотя явились
новые люди: какой-то студент института гражданских инженеров, длинный, с деревянным лицом, драгун, офицер Сумского полка,
очень франтоватый, но все-таки похожий на молодого купчика, который оделся военным скуки ради. Там все считали; Тагильский лениво подавал цифры...
Самгин торопился изгнать их из памяти, и ему
очень не хотелось ехать к себе, в гостиницу, опасался, что там эти холодные мысли нападут на него с
новой силой.
Он понимал, что обыск не касается его, чувствовал себя спокойно, полусонно. У двери в прихожую сидел полицейский чиновник, поставив шашку между ног и сложив на эфесе
очень красные кисти рук, дверь закупоривали двое неподвижных понятых. В комнатах, позванивая шпорами, рылись жандармы, передвигая мебель, снимая рамки со стен; во всем этом для Самгина не было ничего
нового.
«Да, она умнеет», — еще раз подумал Самгин и приласкал ее. Сознание своего превосходства над людями иногда возвышалось у Клима до желания быть великодушным с ними. В такие минуты он стал говорить с Никоновой ласково, даже пытался вызвать ее на откровенность; хотя это желание разбудила в нем Варвара, она стала относиться к
новой знакомой
очень приветливо, но как бы испытующе. На вопрос Клима «почему?» — она ответила...
Самое значительное и
очень неприятное рассказал Климу о народе отец. В сумерках осеннего вечера он, полураздетый и мягонький, как цыпленок, уютно лежал на диване, — он умел лежать удивительно уютно. Клим, положа голову на шерстяную грудь его, гладил ладонью лайковые щеки отца, тугие, как
новый резиновый мяч. Отец спросил: что сегодня говорила бабушка на уроке закона божия?
«Отвратительно читает, дурак», — сердито отметил Самгин,
очень заинтересованный, и, бросив погасшую папиросу, торопливо закурил
новую, а Дронов читал...
Эти
новые мысли слагались
очень легко и просто, как давно уже прочувствованные. Соблазнительно легко. Но мешал думать гул голосов вокруг. За спиной Самгина, в соседнем отделении, уже началась дорожная беседа, говорило несколько голосов одновременно, — и каждый как бы старался прервать ехидно сладкий, взвизгивающий голосок, который быстро произносил вятским говорком...