Неточные совпадения
Поэт и мечтатель не
остались бы довольны даже общим видом этой скромной и незатейливой местности.
Куда же делась поэзия и что делать
поэту? Он как будто
остался за штатом.
Вы любите вопрошать у самой природы о ее тайнах: вы смотрите на нее глазами и
поэта, и ученого… в 110 солнце
осталось уже над нашей головой и не пошло к югу.
— Это удивительно! но она великолепна! Почему она не поступит на сцену? Впрочем, господа, я говорю только о том, что я видела.
Остается вопрос, очень важный: ее нога? Ваш великий
поэт Карасен, говорили мне, сказал, что в целой России нет пяти пар маленьких и стройных ног.
У одного вода размягчит мозг, другой, падая, сплюснет его, оба
останутся идиотами, третий не упадет, не умрет скарлатиной — и сделается
поэтом, военачальником, бандитом, судьей.
Другие были слишком здоровы и слишком мало
поэты, чтоб надолго
остаться в спекулятивном мышлении без перехода в жизнь.
Оба рано выступили в печати: один — как лирический
поэт, другой — как автор статей и беллетристических произведений. Но ссылка уже ждала того, кто через несколько лет очутился за границей сначала с русским паспортом, а потом в качестве эмигранта. Огарев
оставался пока дома — первый из русских владельцев крепостных крестьян, отпустивший на волю целое село; но он не мог
оставаться дольше в разлуке со своим дорогим"Сашей"и очутился наконец в Лондоне как ближайший участник"Колокола".
Прежнего Огарева —
поэта и политического писателя не
осталось и следа в этом"живом трупе".
Губернатором все время при мне
оставался И.А.Баратынский, брат
поэта, женатый на Абамелек, той красавице, которой Пушкин написал прелестный мадригал: „Когда-то помню“ и т. д.
Брат пустил по рукам стихотворную басенку о «Пачкуне,
поэте народном». Эта кличка так и
осталась за Пачковским.
Миллионы было
поэтов, и даже очень известных, а по проверке временем
осталось их на всем белом свете не более двух десятков, конечно не считая меня.
Дело ясное: все искатели на попятный, все женихи прочь, морген фри, нос утри, один
поэт остался бы верен с раздавленным в груди сердцем.
Остается неясным, считает ли Штейнер духовным опытом и духовной жизнью творческий акт
поэтов или философов.
Остаются еще прозрения христианских мистиков и христианских
поэтов.
Поэт! Не дорожи любовию народной!
Восторженных похвал пройдет минутный шум,
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты
останься нем, спокоен и угрюм…
Недаром Некрасов называл «блаженным» удел незлобивого
поэта, но и недаром он предпочел
остаться верным"музе мести и печали".
И мне говорили, что Пушкина след
В туземной легенде
остался:
«К
поэту летал соловей по ночам,
Как в небо луна выплывала,
И вместе с
поэтом он пел — и, певцам
Внимая, природа смолкала!
Да и не мудрено: действительность, из которой почерпает
поэт свои материалы и свои вдохновения, имеет свой натуральный смысл, при нарушении которого уничтожается самая жизнь предмета и
остается только мертвый остов его.
У меня же, помню, затеплилось в груди хорошее чувство. Я был еще
поэтом и в обществе лесов, майского вечера и начинающей мерцать вечерней звезды мог глядеть на женщину только
поэтом… Я смотрел на девушку в красном с тем же благоговением, с каким привык глядеть на леса, горы, лазурное небо. У меня еще тогда
осталась некоторая доля сентиментальности, полученной мною в наследство от моей матери-немки.
Волынцев и к утру не повеселел. Он хотел было после чаю отправиться на работы, но
остался, лег на диван и принялся читать книгу, что с ним случалось не часто. Волынцев к литературе влечения не чувствовал, а стихов просто боялся. «Это непонятно, как стихи», — говаривал он и, в подтверждение слов своих, приводил следующие строки
поэта Айбулата...
Но в ожидании его, идеала — женихи и кавалеры разных орденов и простые кавалеры, военные и статские, армейские и кавалергарды, вельможи и просто
поэты, бывшие в Париже и бывшие только в Москве, с бородками и без бородок, с эспаньолками и без эспаньолок, испанцы и неиспанцы (но преимущественно испанцы), начали представляться ей день и ночь в количестве ужасающем и возбуждавшем в наблюдателях серьезные опасения;
оставался только шаг до желтого дома.
Предполагаем, что
поэт берет из опыта собственной жизни событие, вполне ему известное (это случается не часто; обыкновенно многие подробности
остаются мало известны и для связности рассказа должны быть дополняемы соображением); предполагаем также, что взятое событие совершенно закончено в художественном отношении, так что простой рассказ о нем был бы вполне художественным произведением, т. е. берем случай, когда вмешательство комбинирующей фантазии кажется наименее нужным.
Но это происходит вовсе не от того, чтобы не нашлось в действительности достойных натурщиков, а совершенно от другой причины, чаще всего просто от забывчивости или недостаточного знакомства: если в памяти
поэта исчезли живые подробности,
осталось только общее, отвлеченное понятие о характере или
поэт знает о типическом лице гораздо менее, нежели нужно для того, чтобы оно было живым лицом, то поневоле приходится ему самому дополнять общий почерк, оттенять абрис.
Церемония отпевания в церкви, затем картина кладбища и тихо опускавшегося в могилу гроба производила на нервы прежнее тупое чувство, которое оживилось только тогда, когда о крышку гроба загремела брошенная нами земля… Все было кончено, больше «не нужно ни песен, ни слез», как сказал
поэт; от человека, который хотел зонтиком удержать бурю,
осталась небольшая кучка земли да венок из живых цветов, положенный на могилу рукой любимой женщины.
— На радость веселой встречи-с, после девятилетней разлуки, — ненужно и неудачно подхихикивал Павел Павлович, — теперь вы, и один уж только вы, у меня и
остались истинным другом-с! Нет Степана Михайловича Багаутова! Это как у
поэта...
Все выходят вслед за нею. В потемневшей гостиной
остаются некоторое время Незнакомка, Звездочет и
Поэт.
Поэт и Звездочет стоят в дверях, готовые выйти. Незнакомка медлит в глубине у темной полуоткрытой занавеси окна.
Все, что окружает
поэта, противится этому стремлению, но оно все-таки
остается в душе его твердо и непоколебимо.
Произведения таких
поэтов опять не могут иметь особенных поэтических достоинств,
оставаясь совершенно ничтожными и даже смешными перед судом людей, понимающих вещи как следует…
Но как мы заметили, борьба
поэта с обстоятельствами жизни не
осталась бесплодною: он многое преодолел, многого достиг силою своей твердой воли и природного ума.
Впрочем, недавно изданный VII том Пушкина доказывает, что восприимчивая натура
поэта не
оставалась глуха к призывам общественных вопросов; только недостаток прочного, глубокого образования препятствовал ему сознать прямо и ясно, к чему стремиться, чего искать, во имя чего приступать к решению общественных вопросов.
Но когда всякому вступающему в жизнь молодому человеку в наше время представляется как образец нравственного совершенства не религиозные, не нравственные учителя человечества, а прежде всего Шекспир, про которого решено и передается, как непререкаемая истина, учеными людьми от поколения к поколению, что это величайший
поэт и величайший учитель мира, не может молодой человек
остаться свободным от этого вредного влияния.
Она поднимается наверх и смешивается с толпой, которая все время глухо ропщет в клубах пыли.
Поэт, задумчивый,
остается внизу.
А между тем нет ни одного замечательного русского
поэта последнего времени, который бы
остался совершенно свободен от этого мрачного настроения, который бы не принялся заживо хоронить себя.
Беда только, что хмель перешел меру и что сам
поэт загулялся чересчур на радости от своего будущего, как и многие из нас на Руси, и
осталось дело только в одном могучем порыве.
Придай воспитанье полное такому мужу — не было бы
поэта выше Державина; теперь же
остается он как невозделанная громадная скала, перед которой никто не может остановиться, не будучи пораженным, но перед которой долго не застаивается никто, спеша к другим местам, более пленительным.
В то время когда наша поэзия совершала так быстро своеобразный ход свой, воспитываясь
поэтами всех веков и наций, обвеваясь звуками всех поэтических стран, пробуя все тоны и аккорды, один
поэт оставался в стороне.