Неточные совпадения
Таким образом опять все заглохло бы в комнатах Обломова, если б не Анисья: она уже причислила себя к дому Обломова, бессознательно разделила неразрываемую связь своего мужа с
жизнью, домом и
особой Ильи Ильича, и ее женский глаз и заботливая рука бодрствовали в запущенных покоях.
Русский интеллигентский максимализм, революционизм, радикализм есть
особого рода моралистический аскетизм в отношении к государственной, общественной и вообще исторической
жизни.
После осуществления элементарной правды социализма восстанут с
особой остротой самые глубокие вопросы для человека и трагизм человеческой
жизни станет особенно острым.
Это глубже и шире православия и католичества, как вероисповеданий, это —
особое чувство
жизни и
особый склад души.
Бюрократизм есть
особая метафизика
жизни, и она глубоко проникает в
жизнь.
Но центр народной
жизни везде, он в глубине каждого русского человека и каждой пяди русской земли, его нет в каком-то
особом месте.
Особое духовное шляхетство отравляло польскую
жизнь и сыграло роковую роль в их государственной судьбе.
Женщины того мира казались ему
особой породой. Как пар и машины заменили живую силу рук, так там целая механика
жизни и страстей заменила природную
жизнь и страсти. Этот мир — без привязанностей, без детей, без колыбелей, без братьев и сестер, без мужей и без жен, а только с мужчинами и женщинами.
Просыпаясь, она нежится в своей теплой постельке, ей лень вставать, она и думает и не думает, и полудремлет и не дремлет; думает, — это, значит, думает о чем-нибудь таком, что относится именно к этому дню, к этим дням, что-нибудь по хозяйству, по мастерской, по знакомствам, по планам, как расположить этот день, это, конечно, не дремота; но, кроме того, есть еще два предмета, года через три после свадьбы явился и третий, который тут в руках у ней, Митя: он «Митя», конечно, в честь друга Дмитрия; а два другие предмета, один — сладкая мысль о занятии, которое дает ей полную самостоятельность в
жизни, другая мысль — Саша; этой мысли даже и нельзя назвать
особою мыслью, она прибавляется ко всему, о чем думается, потому что он участвует во всей ее
жизни; а когда эта мысль, эта не
особая мысль, а всегдашняя мысль, остается одна в ее думе, — она очень, очень много времени бывает одна в ее думе, — тогда как это назвать? дума ли это или дремота, спится ли ей или Не спится? глаза полузакрыты, на щеках легкий румянец будто румянец сна… да, это дремота.
Тогда он представится в надлежащем свете, именно как
особое проявление религиозной
жизни, хотя сухое и рассудочное, как напряженная мысль о религии, связанная с ее изучением, а ведь и мысль, и научное постижение есть тоже
жизнь, совершается не вне человеческого духа.
Бог творческим актом изводит души из места их упокоения, оживляет их, давая им силу
особым образом принимать участие в
жизни, «царствовать», т. е. направлять ее, будучи в то же время «священниками Бога и Христа».
Оно живет собственной
жизнью, в нем идут свои
особые процессы, принадлежащие именно ему, а не матери, но вместе с тем оно существует в матери и только матерью.
Эту сущность надо видеть в чувственности, как
особой самостоятельной стихии
жизни, отличной от духа, но вместе с тем ему отнюдь не чуждой и не противоположной.
Или брак, который тоже представляет собой
особый вид аскезы в поле, или духовно монашествующее девство, прямой путь половой аскезы: таковы две предустановленные нормы, указующие путь чистой и достойной половой
жизни.
Самобытность религии основана на том, что религия обладает своим способом опознания Божества, или органом трансцендентного, своим удостоверением или (если распространить на область религиозной
жизни понятие опыта, как сделал это Джемс) своим
особым опытом.
Бесспорно, вся сущность религии состоит в том, чтобы ощущать все, определяющее наше чувство в его высшем единстве, «как нечто единое и тождественное, а все единичное и
особое как обусловленное им, т. е. (!!) чтобы ощущать наше бытие и
жизнь в Боге и через Бога» (50–51).
Вернее, здесь следует думать о некоторой родовой
жизни, осуществляющейся во многих
особях.].
Когда Бог станет «всяческая во всех», не будет религии в нашем смысле, станет не нужно уже воссоединять (religare) разъединенного, не будет и
особого культа, ибо вся
жизнь явится богодейственным богослужением.
Все христиане призваны к святости, все должны стремиться к стяжанию благодати св. Духа (как определял цель христианской
жизни преп. Серафим Саровский), хотя цель эта достигается каждым на своем
особом пути, ибо «дары различны и служения различны».
11:11.] — эти слова Господа суть не одна аллегория, они указывают и на
особый характер Лазаревой смерти, более подобной сну, временной остановке
жизни, нежели окончательному разлучению тела и души*.
Появление славянофилов как школы и как
особого ученья было совершенно на месте; но если б у них не нашлось другого знамени, как православная хоругвь, другого идеала, как «Домострой» и очень русская, но чрезвычайно тяжелая
жизнь допетровская, они прошли бы курьезной партией оборотней и чудаков, принадлежащие другому времени.
В этом обществе была та свобода неустоявшихся отношений и не приведенных в косный порядок обычаев, которой нет в старой европейской
жизни, и в то же время в нем сохранилась привитая нам воспитанием традиция западной вежливости, которая на Западе исчезает; она с примесью славянского laisser-aller, [разболтанности (фр.).] а подчас и разгула, составляла
особый русский характер московского общества, к его великому горю, потому что оно смертельно хотело быть парижским, и это хотение, наверное, осталось.
Жизнь в своем
особом мире не была исключительно
жизнью в воображении и фантазии.
Много раз в моей
жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это
особый мир общения.
То было прежде всего призвание философа, но
особого рода философа, философа-моралиста, философа, занятого постижением смысла
жизни и постоянно вмешивающегося в жизненную борьбу для изменения
жизни согласно с этим смыслом.
Вегетационный период почти что кончился. Большинство цветковых растений завяло, и только в некоторых еще теплилась
жизнь. К числу последних относились: анафалис жемчужный, у которого листья с исподней стороны войлочные;
особый вид астры, с темным пушистым стеблем и чешуйчатой фиолетовой корзинкой; затем заячье ушко — зонтичное растение, имеющее на листьях выпуклые дугообразные жилки, и, наконец, черемша с листьями, как у ландыша.
По этим свидетельствам и опять-таки по подтверждению матушки вашей выходит, что полюбил он вас потому преимущественно, что вы имели в детстве вид косноязычного, вид калеки, вид жалкого, несчастного ребенка (а у Павлищева, как я вывел по точным доказательствам, была всю
жизнь какая-то
особая нежная склонность ко всему угнетенному и природой обиженному, особенно в детях, — факт, по моему убеждению, чрезвычайно важный для нашего дела).
Доселе я ничего не знал ни об алчущих, ни о жаждущих и обремененных, а видел только людские
особи, сложившиеся под влиянием несокрушимого порядка вещей; теперь эти униженные и оскорбленные встали передо мной, осиянные светом, и громко вопияли против прирожденной несправедливости, которая ничего не дала им, кроме оков, и настойчиво требовали восстановления попранного права на участие в
жизни.
— Князь говорит дело. Умение владеть инструментом во всяком случае повышает эстетический вкус, да и в
жизни иногда бывает подспорьем. Я же, с своей стороны, господа… я предлагаю читать с молодой
особой «Капитал» Маркса и историю человеческой культуры. А кроме того. проходить с ней физику и химию.
Тогда Тургенев его уже отстранил от своей
особы, и реакционный романист мстил ему за это всю
жизнь.
Как преподаватель Балакирев привык с
особым интересом обращаться ко всякому дарованию. И уже с первых его годов
жизни в Петербурге под его крыло стали собираться его молодые сверстники, еще никому почти неизвестные в других, более замкнутых кружках любителей музыки.
Живя почти что на самом Итальянском бульваре, в Rue Lepelletier, я испытал
особого рода пресноту именно от бульваров. В первые дни и после венской привольной
жизни было так подмывательно очутиться опять на этой вечно живой артерии столицы мира. Но тогда весенние сезоны совсем не бывали такие оживленные, как это начало входить в моду уже с 80-х годов. В мае, к концу его, сезон доживал и пробавлялся кое-чем для приезжих иностранцев, да и их не наезжало и на одну десятую столько, сколько теперь.
Мать моего жизнерадостного парижанина была полная, рыхлая, нервная и добродушная
особа, вдова, живущая постоянно в своей усадьбе, в просторном, несколько запущенном доме и таком же запущенном саде. Всем гостям ее сына нашлось помещение в доме и флигеле. Сейчас же мы вошли в весь домашний обиход, в
жизнь их прислуги, в нравы соседней деревни.
Подрастая, каждый из нас останавливался на праве помещика владеть душой и телом крепостных. Протестов против такого порядка вещей мы не слыхали от взрослых, а недовольство и мечты о «вольной» замечали всего больше среди дворовых. Но, повторяю, отношение к крестьянству как к
особому сословию и к деревенской
жизни вынесли мы отнюдь не презирающее или унизительно-жалостливое, а почтительное и заинтересованное в самом лучшемсмысле.
До конца
жизни П.Д. стоял на своем посту наблюдателя и изобразителя сменявшихся общественных настроений, что требовало
особой зоркости и не допускало промедления, так как надо было закрепить не то, что было, а что есть, не прошлое, а живую действительность настоящего.
С"рутенистами"Уваров держался как бывший бурш, ходил на их вечеринки, со всеми, даже с юными"фуксами", был на"ты"и смотрел на их
жизнь с
особой точки зрения, так сказать, символической. Он находил такую
жизнь"лихой"и, участвуя в их литературных сходках, читал там свои стихи и очерки, написанные чрезвычайно странным, смешанным языком, который в него глубоко въелся.
Идеология страдания есть
особый вид гедонизма, так как ставит сущность человеческой
жизни в зависимость от чувственного плюса или минуса, от страдания или наслаждения.
Когда кончилась болезнь матушки, наши вечерние свидания и длинные разговоры прекратились; нам удавалось иногда меняться словами, часто пустыми и малозначащими, но мне любо было давать всему свое значение, свою цену
особую, подразумеваемую.
Жизнь моя была полна, я была счастлива, покойно, тихо счастлива. Так прошло несколько недель…
Сквозь автоматическую оболочку порой, однако, прорывается что-то из другой
жизни. Он любит рассказывать о прошлом. В каждом классе есть
особый мастер, умеющий заводить Лемпи, как часовщик заводит часы. Стоит тронуть какую-то пружину, — старик откладывает скучный журнал, маленькие глазки загораются масленистым мерцанием, и начинаются бесконечные рассказы…
Никогда от Авдиева мы не слышали ни одного намека на нашу «систему» или на ненормальности гимназического строя. Но он вызывал совершенно
особый душевный строй, который непреднамеренным контрастом оттенял и подчеркивал обычный строй гимназической
жизни. И это было сильнее прямой критики.
Знал ли сам Антось «простую» историю своего рождения или нет?.. Вероятно, знал, но так же вероятно, что эта история не казалась ему простой… Мне вспоминается как будто
особое выражение на лице Антося, когда во время возки снопов мы с ним проезжали мимо Гапкиной хаты. Хата пустовала, окна давно были забиты досками, стены облупились и покосились… И над нею шумели высокие деревья, еще гуще и буйнее разросшиеся с тех пор, как под ними явилась новая
жизнь… Какие чувства рождал в душе Антося этот шум?
У молодости есть
особое, почти прирожденное чувство отталкивания от избитых дорог и застывающих форм. На пороге
жизни молодость как будто упирается, колеблясь ступить на проторенные тропинки, как бы жалея расстаться с неосуществленными возможностям». Литература часто раздувает эту искру, как ветер раздувает тлеющий костер. И целые поколения переживают лихорадку отрицания действительной
жизни, которая грозит затянуть их и обезличить.
«Зерцало» было как бы средоточием
жизни всего этого промозглого здания, наполненного жалкими несчастливцами, вроде Крыжановского или Ляцковского. Когда нам в неприсутственные часы удавалось проникать в святилище уездного суда, то и мы с
особой осторожностью проходили мимо зерцала. Оно казалось нам какой-то волшебной скинией. Слово, неосторожно сказанное «при зерцале», было уже не простое слово. Оно влекло за собой серьезные последствия.
У капитана была давняя слабость к «науке» и «литературе». Теперь он гордился, что под соломенной крышей его усадьбы есть и «литература» (мой брат), и «наука» (студент), и вообще — умная новая молодежь. Его огорчало только, что умная молодежь как будто не признает его и
жизнь ее идет
особой струей, к которой ему трудно примкнуть.
Наконец я подошел к воротам пансиона и остановился… Остановился лишь затем, чтобы продлить ощущение
особого наслаждения и гордости, переполнявшей все мое существо. Подобно Фаусту, я мог сказать этой минуте: «Остановись, ты прекрасна!» Я оглядывался на свою короткую еще
жизнь и чувствовал, что вот я уже как вырос и какое, можно сказать, занимаю в этом свете положение: прошел один через две улицы и площадь, и весь мир признает мое право на эту самостоятельность…
Во мне эти «литературные успехи» брата оставили
особый след. Они как будто перекинули живой мостик между литературой и будничной
жизнью: при мне слова были брошены на бумагу и вернулись из столицы напечатанными.
— Да, надо кого-нибудь позвать. Я убедился, что нам их бояться таким образом нечего. В
жизни, в принципах мы составляем
особое целое, а так, одною наружною стороною, отчего же нам не соприкасаться с ними?.. Я подумаю, и мы, кажется, даже уничтожим декады, а назначим простые дни в неделю, — это даже будет полезно для пропаганды.
Рогнеда Романовна не могла претендовать ни на какое первенство, потому что в ней надо всем преобладало чувство преданности, а Раиса Романовна и Зоя Романовна были
особы без речей. Судьба их некоторым образом имела нечто трагическое и общее с судьбою Тристрама Шанди. Когда они только что появились близнецами на свет, повивальная бабушка, растерявшись, взяла вместо пеленки пустой мешочек и обтерла им головки новорожденных. С той же минуты младенцы сделались совершенно глупыми и остались такими на целую
жизнь.
И Ромашов со смутной завистью и недоброжелательством почувствовал, что эти высокомерные люди живут какой-то
особой, красивой, недосягаемой для него, высшей
жизнью.
Так же ценности порядка религиозного, связанные со спасением человека для вечности и достижением им совершенства, перестают быть выделенными в
особую область, как бы извне господствующую над всей
жизнью, и распространяются на всю полноту
жизни как глубочайшая основа всей
жизни.