Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с
другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни
один человек
в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Одно плохо: иной раз славно наешься, а
в другой чуть не лопнешь с голоду, как теперь, например.
Почтмейстер. Сам не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу! слышу, что не могу! тянет, так вот и тянет!
В одном ухе так вот и слышу: «Эй, не распечатывай! пропадешь, как курица»; а
в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.
Городничий (тихо, Добчинскому).Слушайте: вы побегите, да бегом, во все лопатки, и снесите две записки:
одну в богоугодное заведение Землянике, а
другую жене. (Хлестакову.)Осмелюсь ли я попросить позволения написать
в вашем присутствии
одну строчку к жене, чтоб она приготовилась к принятию почтенного гостя?
Городничий (
в сторону, с лицом, принимающим ироническое выражение).
В Саратовскую губернию! А? и не покраснеет! О, да с ним нужно ухо востро. (Вслух.)Благое дело изволили предпринять. Ведь вот относительно дороги: говорят, с
одной стороны, неприятности насчет задержки лошадей, а ведь, с
другой стороны, развлеченье для ума. Ведь вы, чай, больше для собственного удовольствия едете?
По правую сторону его жена и дочь с устремившимся к нему движеньем всего тела; за ними почтмейстер, превратившийся
в вопросительный знак, обращенный к зрителям; за ним Лука Лукич, потерявшийся самым невинным образом; за ним, у самого края сцены, три дамы, гостьи, прислонившиеся
одна к
другой с самым сатирическим выраженьем лица, относящимся прямо к семейству городничего.
Хлестаков, городничий и Добчинский. Городничий, вошед, останавливается. Оба
в испуге смотрят несколько минут
один на
другого, выпучив глаза.
Почтмейстер. Нет, о петербургском ничего нет, а о костромских и саратовских много говорится. Жаль, однако ж, что вы не читаете писем: есть прекрасные места. Вот недавно
один поручик пишет к приятелю и описал бал
в самом игривом… очень, очень хорошо: «Жизнь моя, милый
друг, течет, говорит,
в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет…» — с большим, с большим чувством описал. Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?
В одной прислуга, музыка,
В другой — кормилка дюжая
С ребенком, няня старая
И приживалка тихая,
А
в третьей — господа...
В одной,
в другой навалятся,
А
в третьей не притронутся —
У нас на семью пьющую
Непьющая семья!
Две церкви
в нем старинные,
Одна старообрядская,
Другая православная,
Дом с надписью: училище,
Пустой, забитый наглухо,
Изба
в одно окошечко,
С изображеньем фельдшера,
Пускающего кровь.
В канаве бабы ссорятся,
Одна кричит: «Домой идти
Тошнее, чем на каторгу!»
Другая: — Врешь,
в моем дому
Похуже твоего!
Мне старший зять ребро сломал,
Середний зять клубок украл,
Клубок плевок, да дело
в том —
Полтинник был замотан
в нем,
А младший зять все нож берет,
Того гляди убьет, убьет!..
Одна ручонка свесилась,
Другая на глазу
Лежит,
в кулак зажатая:
«Ты плакал, что ли, бедненький?
В одну опустит
в неводе,
В другую мигом вытянет —
И водки поднесет.
Дрожу, гляжу на лекаря:
Рукавчики засучены,
Грудь фартуком завешана,
В одной руке — широкий нож,
В другой ручник — и кровь на нем,
А на носу очки!
Что шаг, то натыкалися
Крестьяне на диковину:
Особая и странная
Работа всюду шла.
Один дворовый мучился
У двери: ручки медные
Отвинчивал;
другойНес изразцы какие-то.
«Наковырял, Егорушка?» —
Окликнули с пруда.
В саду ребята яблоню
Качали. — Мало, дяденька!
Теперь они осталися
Уж только наверху,
А было их до пропасти!
Беднее захудалого
Последнего крестьянина
Жил Трифон. Две каморочки:
Одна с дымящей печкою,
Другая в сажень — летняя,
И вся тут недолга;
Коровы нет, лошадки нет,
Была собака Зудушка,
Был кот — и те ушли.
Стародум(
один). Он, конечно, пишет ко мне о том же, о чем
в Москве сделал предложение. Я не знаю Милона; но когда дядя его мой истинный
друг, когда вся публика считает его честным и достойным человеком… Если свободно ее сердце…
Стародум. Богату! А кто богат? Да ведаешь ли ты, что для прихотей
одного человека всей Сибири мало!
Друг мой! Все состоит
в воображении. Последуй природе, никогда не будешь беден. Последуй людским мнениям, никогда богат не будешь.
Я хотел бы, например, чтоб при воспитании сына знатного господина наставник его всякий день разогнул ему Историю и указал ему
в ней два места:
в одном, как великие люди способствовали благу своего отечества;
в другом, как вельможа недостойный, употребивший во зло свою доверенность и силу, с высоты пышной своей знатности низвергся
в бездну презрения и поношения.
Стародум. Благодарение Богу, что человечество найти защиту может! Поверь мне,
друг мой, где государь мыслит, где знает он,
в чем его истинная слава, там человечеству не могут не возвращаться его права. Там все скоро ощутят, что каждый должен искать своего счастья и выгод
в том
одном, что законно… и что угнетать рабством себе подобных беззаконно.
С
другой стороны, вместо кротости, чистосердечия, свойств жены добродетельной, муж видит
в душе своей жены
одну своенравную наглость, а наглость
в женщине есть вывеска порочного поведения.
В одной письме развивает мысль, что градоначальники вообще имеют право на безусловное блаженство
в загробной жизни, по тому
одному, что они градоначальники;
в другом утверждает, что градоначальники обязаны обращать на свое поведение особенное внимание, так как
в загробной жизни они против всякого
другого подвергаются истязаниям вдвое и втрое.
Даже спал только
одним глазом, что приводило
в немалое смущение его жену, которая, несмотря на двадцатипятилетнее сожительство, не могла без содрогания видеть его
другое, недремлющее, совершенно круглое и любопытно на нее устремленное око.
На это отвечу: цель издания законов двоякая:
одни издаются для вящего народов и стран устроения,
другие — для того, чтобы законодатели не коснели
в праздности…"
Плыли по воде стоги сена, бревна, плоты, обломки изб и, достигнув плотины, с треском сталкивались
друг с
другом, ныряли, опять выплывали и сбивались
в кучу
в одном месте.
План был начертан обширный. Сначала направиться
в один угол выгона; потом, перерезав его площадь поперек, нагрянуть
в другой конец; потом очутиться
в середине, потом ехать опять по прямому направлению, а затем уже куда глаза глядят. Везде принимать поздравления и дары.
Другого градоначальника я знал весьма тощего, который тоже не имел успеха, потому что едва появился
в своем городе, как сразу же был прозван от обывателей
одною из тощих фараоновых коров, и затем уж ни
одно из его распоряжений действительной силы иметь не могло.
В краткий период безначалия (см."Сказание о шести градоначальницах"), когда
в течение семи дней шесть градоначальниц вырывали
друг у
друга кормило правления, он с изумительною для глуповца ловкостью перебегал от
одной партии к
другой, причем так искусно заметал следы свои, что законная власть ни минуты не сомневалась, что Козырь всегда оставался лучшею и солиднейшею поддержкой ее.
— Все ли вы тут? — раздается
в толпе женский голос, —
один,
другой… Николка-то где?
Но река продолжала свой говор, и
в этом говоре слышалось что-то искушающее, почти зловещее. Казалось, эти звуки говорили:"Хитер, прохвост, твой бред, но есть и
другой бред, который, пожалуй, похитрей твоего будет". Да; это был тоже бред, или, лучше сказать, тут встали лицом к лицу два бреда:
один, созданный лично Угрюм-Бурчеевым, и
другой, который врывался откуда-то со стороны и заявлял о совершенной своей независимости от первого.
Читая эти письма, Грустилов приходил
в необычайное волнение. С
одной стороны, природная склонность к апатии, с
другой, страх чертей — все это производило
в его голове какой-то неслыханный сумбур, среди которого он путался
в самых противоречивых предположениях и мероприятиях.
Одно казалось ясным: что он тогда только будет благополучен, когда глуповцы поголовно станут ходить ко всенощной и когда инспектором-наблюдателем всех глуповских училищ будет назначен Парамоша.
— Прим. издателя.] и переходя от
одного силлогизма [Силлогизм (греч.) — вывод из двух или нескольких суждений.] к
другому, заключила, что измена свила себе гнездо
в самом Глупове.
Много было наезжих людей, которые разоряли Глупов:
одни — ради шутки,
другие —
в минуту грусти, запальчивости или увлечения; но Угрюм-Бурчеев был первый, который задумал разорить город серьезно.
Сзади процессии следовала Пфейферша, без кринолина; с
одной стороны ее конвоировала Аксиньюшка, с
другой — знаменитый юродивый Парамоша, заменивший
в любви глуповцев не менее знаменитого Архипушку, который сгорел таким трагическим образом
в общий пожар (см.
Таинственные тени гуськом шли
одна за
другой, застегнутые, выстриженные, однообразным шагом,
в однообразных одеждах, всё шли, всё шли…
В одном письме она видит его"ходящим по облаку"и утверждает, что не только она, но и Пфейфер это видел;
в другом усматривает его
в геенне огненной,
в сообществе с чертями всевозможных наименований.
Всего же числом двадцать два, следовавших непрерывно,
в величественном порядке,
один за
другим, кроме семидневного пагубного безначалия, едва не повергшего весь град
в запустение.
На этот призыв выходит из толпы парень и с разбега бросается
в пламя. Проходит
одна томительная минута,
другая. Обрушиваются балки
одна за
другой, трещит потолок. Наконец парень показывается среди облаков дыма; шапка и полушубок на нем затлелись,
в руках ничего нет. Слышится вопль:"Матренка! Матренка! где ты?" — потом следуют утешения, сопровождаемые предположениями, что, вероятно, Матренка с испуга убежала на огород…
Другой заседатель, Младенцев, вспомнил, что однажды, идя мимо мастерской часовщика Байбакова, он увидал
в одном из ее окон градоначальникову голову, окруженную слесарным и столярным инструментом.
А поелику навоз производить стало всякому вольно, то и хлеба уродилось столько, что, кроме продажи, осталось даже на собственное употребление:"Не то что
в других городах, — с горечью говорит летописец, — где железные дороги [О железных дорогах тогда и помину не было; но это
один из тех безвредных анахронизмов, каких очень много встречается
в «Летописи».
Одни из них, подобно бурному пламени, пролетали из края
в край, все очищая и обновляя;
другие, напротив того, подобно ручью журчащему, орошали луга и пажити, а бурность и сокрушительность представляли
в удел правителям канцелярии.
Все дома окрашены светло-серою краской, и хотя
в натуре
одна сторона улицы всегда обращена на север или восток, а
другая на юг или запад, но даже и это упущено было из вида, а предполагалось, что и солнце и луна все стороны освещают одинаково и
в одно и то же время дня и ночи.
Через полтора или два месяца не оставалось уже камня на камне. Но по мере того как работа опустошения приближалась к набережной реки, чело Угрюм-Бурчеева омрачалось. Рухнул последний, ближайший к реке дом;
в последний раз звякнул удар топора, а река не унималась. По-прежнему она текла, дышала, журчала и извивалась; по-прежнему
один берег ее был крут, а
другой представлял луговую низину, на далекое пространство заливаемую
в весеннее время водой. Бред продолжался.
В одном месте «Летописец» рассказывает, как градоначальник летал по воздуху,
в другом — как
другой градоначальник, у которого ноги были обращены ступнями назад, едва не сбежал из пределов градоначальства.
А вот что:
в одном городе градоначальник будет довольствоваться благоразумными распоряжениями, а
в другом, соседнем,
другой градоначальник, при тех же обстоятельствах, будет уже палить.
Пригороды между тем
один за
другим слали
в Глупов самые утешительные отписки.
Гул и треск проносятся из
одного конца города
в другой, и над всем этим гвалтом, над всей этой сумятицей, словно крик хищной птицы, царит зловещее: «Не потерплю!»
Одни, к которым принадлежал Катавасов, видели
в противной стороне подлый донос и обман;
другие ― мальчишество и неуважение к авторитетам. Левин, хотя и не принадлежавший к университету, несколько раз уже
в свою бытность
в Москве слышал и говорил об этом деле и имел свое составленное на этот счет мнение; он принял участие
в разговоре, продолжавшемся и на улице, пока все трое дошли до здания Старого Университета.
Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала из театра. Только что успела она войти
в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправиться и приказать чай
в большой гостиной, как уж
одна за
другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Морской. Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.