Неточные совпадения
Из малой искры став
пожаром,
Огонь, в стремленьи яром,
По зданьям разлился в глухой полночный час.
Он говорил, что «нормальное назначение человека — прожить четыре времени года, то есть четыре возраста, без скачков, и донести сосуд жизни до последнего дня, не пролив ни одной капли напрасно, и что ровное и медленное горение
огня лучше бурных
пожаров, какая бы поэзия ни пылала в них».
Итак, он подвигался к ней, как к теплому
огню, и однажды подвинулся очень близко, почти до
пожара, по крайней мере до вспышки.
Впрочем, в деле хозяйничества никто у нас еще не перещеголял одного петербургского важного чиновника, который, усмотрев из донесений своего приказчика, что овины у него в имении часто подвергаются
пожарам, отчего много хлеба пропадает, — отдал строжайший приказ; вперед до тех пор не сажать снопов в овин, пока
огонь совершенно не погаснет.
Чувствовалось, что Безбедов искренно огорчен, а не притворяется. Через полчаса
огонь погасили, двор опустел, дворник закрыл ворота; в память о неудачном
пожаре остался горький запах дыма, лужи воды, обгоревшие доски и, в углу двора, белый обшлаг рубахи Безбедова. А еще через полчаса Безбедов, вымытый, с мокрой головою и надутым, унылым лицом, сидел у Самгина, жадно пил пиво и, поглядывая в окно на первые звезды в черном небе, бормотал...
Но Самгин уже знал: начинается
пожар, — ленты
огней с фокусной быстротою охватили полку и побежали по коньку крыши, увеличиваясь числом, вырастая; желтые, алые, остроголовые, они, пронзая крышу, убегали все дальше по хребту ее и весело кланялись в обе стороны. Самгин видел, что лицо в зеркале нахмурилось, рука поднялась к телефону над головой, но, не поймав трубку, опустилась на грудь.
А сзади солдат, на краю крыши одного из домов, прыгали, размахивая руками, точно обжигаемые
огнем еще невидимого
пожара, маленькие фигурки людей, прыгали, бросая вниз, на головы полиции и казаков, доски, кирпичи, какие-то дымившие пылью вещи. Был слышен радостный крик...
— В детстве я ничего не боялся — ни темноты, ни грома, ни драк, ни
огня ночных
пожаров; мы жили в пьяной улице, там часто горело.
— Совершенно верно сказано! Многие потому суются в революцию, что страшно жить. Подобно баранам ночью, на
пожаре, бросаются прямо в
огонь.
«Даже
огня не может зажечь. А станет зажигать — сделает
пожар».
«Осмелюсь доложить, — вдруг заговорил он, привстав с постели, что делал всякий раз, как начинал разговор, — я боюсь
пожара: здесь сена много, а
огня тушить на очаге нельзя, ночью студено будет, так не угодно ли, я велю двух якутов поставить у камина смотреть за
огнем!..» — «Как хотите, — сказал я, — зачем же двух?» — «Будут и друг за другом смотреть».
В одном месте
пожар уже в полном разгаре; все строение обнял
огонь, и с каждой минутой размеры его уменьшаются, и силуэт принимает какие-то узорчатые формы, которые вытачивает и выгрызает страшная стихия.
В очистительном
огне мирового
пожара многое сгорит, истлеют ветхие материальные одежды мира и человека.
А ствольщик вслед за брандмейстером лезет в неизвестное помещение, полное дыма, и, рискуя задохнуться или быть взорванным каким-нибудь запасом керосина, ищет, где
огонь, и заливает его… Трудно зимой, но невыносимо летом, когда
пожары часты.
А если сверху крикнут: «Первый!» — это значит закрытый
пожар: дым виден, а
огня нет. Тогда конный на своем коне-звере мчится в указанное часовым место для проверки, где именно
пожар, — летит и трубит. Народ шарахается во все стороны, а тот, прельщая сердца обывательниц, летит и трубит! И горничная с завистью говорит кухарке, указывая в окно...
На высоких крышах башен
Я, как дома, весь в
огне.
Пыл
пожара мне не страшен,
Целый век я на войне!
Очевидно, ложась спать, удэгейцы, во избежание
пожара, нарочно погасили
огонь.
Первый раз в жизни я видел такой страшный лесной
пожар. Огромные кедры, охваченные пламенем, пылали, точно факелы. Внизу, около земли, было море
огня. Тут все горело: сухая трава, опавшая листва и валежник; слышно было, как лопались от жара и стонали живые деревья. Желтый дым большими клубами быстро вздымался кверху. По земле бежали огненные волны; языки пламени вились вокруг пней и облизывали накалившиеся камни.
Мы все скорей со двора долой, пожар-то все страшнее и страшнее, измученные, не евши, взошли мы в какой-то уцелевший дом и бросились отдохнуть; не прошло часу, наши люди с улицы кричат: «Выходите, выходите,
огонь,
огонь!» — тут я взяла кусок равендюка с бильярда и завернула вас от ночного ветра; добрались мы так до Тверской площади, тут французы тушили, потому что их набольшой жил в губернаторском доме; сели мы так просто на улице, караульные везде ходят, другие, верховые, ездят.
История о зажигательствах в Москве в 1834 году, отозвавшаяся лет через десять в разных провинциях, остается загадкой. Что поджоги были, в этом нет сомнения; вообще
огонь, «красный петух» — очень национальное средство мести у нас. Беспрестанно слышишь о поджоге барской усадьбы, овина, амбара. Но что за причина была
пожаров именно в 1834 в Москве, этого никто не знает, всего меньше члены комиссии.
Она была так же интересна, как и
пожар; освещаемая
огнем, который словно ловил ее, черную, она металась по двору, всюду поспевая, всем распоряжаясь, всё видя.
Накинув на голову тяжелый полушубок, сунув ноги в чьи-то сапоги, я выволокся в сени, на крыльцо и обомлел, ослепленный яркой игрою
огня, оглушенный криками деда, Григория, дяди, треском
пожара, испуганный поведением бабушки: накинув на голову пустой мешок, обернувшись попоной, она бежала прямо в
огонь и сунулась в него, вскрикивая...
Вон вдали
огни, где жгут уголь, вон
огонь от
пожара.
Пожар ли случится, Никифор первый на помощь прибежит, бывало, в
огонь так и суется, пожитки спасаючи, и тут уж на него положиться было можно: хоть неделю капельки вина во рту не бывало, с
пожару железной пуговицы не снесет.
Но сие беззаконное действие распавшейся натуры не могло уничтожить вечного закона божественного единства, а должно было токмо вызвать противодействие оного, и во мраке духом злобы порожденного хаоса с новою силою воссиял свет божественного Логоса; воспламененный князем века сего великий всемирный
пожар залит зиждительными водами Слова, над коими носился дух божий; в течение шести мировых дней весь мрачный и безобразный хаос превращен в светлый и стройный космос; всем тварям положены ненарушимые пределы их бытия и деятельности в числе, мере и весе, в силу чего ни одна тварь не может вне своего назначения одною волею своею действовать на другую и вредить ей; дух же беззакония заключен в свою внутреннюю темницу, где он вечно сгорает в
огне своей собственной воли и вечно вновь возгорается в ней.
В 1815 году повторилась почти такая же жестокая зима, какая была и в незабвенном для России 1812 году, когда русский богатырь-мороз, явился истинным посланником Всемогущего Бога для избавления в союзе с
огнем народного негодования, выразившемся в московском
пожаре, многострадальной русской земли.
Другое дело настоящий
пожар: тут ужас и всё же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном веселящем впечатлении ночного
огня, производят в зрителе (разумеется, не в самом погоревшем обывателе) некоторое сотрясение мозга и как бы вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой душе, даже в душе самого смиренного и семейного титулярного советника…
Конечно, я и теперь могу нравиться, но все, знаете, нет этого
огня, который в одну минуту зажигает
пожары…
Если же везде сухо, то степные
пожары производят иногда гибельные опустошения:
огонь, раздуваемый и гонимый ветром, бежит с неимоверною быстротою, истребляя на своем пути все, что может гореть: стога зимовавшего в степях сена, лесные колки, [Колком называется, независимо от своей фигуры, всякий отдельный лес; у псовых охотников он носит имя острова] даже гумна с хлебными копнами, а иногда и самые деревни.
Время и место возникновения
пожара удостоверено было при следствии несколькими свидетелями. Из них первые очевидцы
пожара, крестьяне Щевелев и Бобылев, увидев, что у барского дома горит крыша, побежали на
пожар и нашли дом запертым, а потому отбили замок у входных дверей в нижнем этаже; в антресолях
огня еще не было. Когда же они открыли дверь, ведущую на чердак, то идти туда было уже нельзя.
Сказать, что люди не равны, всё равно что сказать, что
огонь в печи, на
пожаре, в свече не равен между собой. В каждом человеке живет дух божий. Как же мы можем делать различие с носителями одного и того же духа божия?
Как и зачем он тут появился? Еще полчаса перед тем он выбежал, как полоумный, из дому, бродил несколько времени по улицам, случайно очутился на
пожаре и бросился в
огонь не погибающую, кажется, спасать, а искать там своей смерти: так, видно, много прелести и наслаждения принесло ему брачное ложе.
Пожар в Гороховой далеко еще не был потушен, как уже выкинули шары Каретной части: здесь загорелось опять-таки в Ямской, в Кобыльей улице, с задов дома № 104, откуда
огонь распространился на все дома по Лиговке, так что весь громадный четырехугольник между улицами Кобыльей и Лиговкой и от церкви Иоанна Предтечи до Глазовского моста сгорел до основания.
Не прошло и двадцати минут от начала
пожара, как
огонь побежал уже по самому забору рынка.
26-го и 27-го мая город вспыхивал с разных концов, но эти
пожары, которые вскоре тушились, казались уже ничтожными петербургским жителям, привыкшим в предыдущие дни к
огню громадных размеров, истреблявшему целые улицы, целые кварталы. Говоря сравнительно, в эти дни было пожарное затишье; но народ не успокаивался; он как бы каким-то инстинктом чуял, что это — тишина пред бурей. Ходили смутные слухи, что на этом не кончится, что скоро сгорит Толкучий рынок, а затем и со всем Петербургом будет порешено.
24-го мая, опять-таки на Гороховой улице, вспыхнул
пожар в доме протоиерея Окунева, начавшийся в деревянном пустом сарае и окончившийся в каменных флигелях этого дома. Вслед за тем загорелось на Васильевском острове, но
огонь вскоре прекращен. Причины этих двух
пожаров остались неизвестны.
Сквозь пролетные арки соседнего дома министерства народного просвещения, несмотря на
огонь адского
пожара, порою открывалось вдали на несколько мгновений небо, все багровое от последних лучей заходящего солнца.
Народ еще копошился на той стороне, пока
пожар не дошел до забора; но когда золотые полосы и жилки
огня пробились сквозь его щели — жар вдруг сделался невыносим до такой степени, что через минуту на набережной не было уже ни одной души.
В тот же день, когда еще не кончился
пожар в рядах, загорелся в третьем часу ночи дом Масловой, Серпуховской части, где, точно так же от неизвестной причины,
огонь показался в сенях.
Вся улица боится ее, считая колдуньей; про нее говорят, что она вынесла из
огня, во время
пожара, троих детей какого-то полковника и его больную жену.
Майор, жена его и генеральша выбежали на крыльцо и убедились, что действительно в двух шагах начинался
пожар, и что
огонь через несколько минут угрожал неминуемою опасностью квартире Подозерова.
И за десятки верст, увидя
пожар, стремятся табунщики и все обитатели степи, наперерез
огню, тушить его, проходят борозды плугами, причем нередко гибнут лошади и даже люди.
Вот еще степной ужас, особенно опасный в летние жары, когда трава высохла до излома и довольно одной искры, чтобы степь вспыхнула и пламя на десятки верст неслось огненной стеной все сильнее и неотразимее, потому что при
пожаре всегда начинается ураган. При первом запахе дыма табуны начинают в тревоге метаться и мчатся очертя голову от
огня. Летит и птица. Бежит всякий зверь: и заяц, и волк, и лошадь — все в общей куче.
Положение правительств подобно положению завоевателя, который желает сохранить город, поджигаемый самими жителями. Только что он затушит
пожар в одном месте, загорается в двух других; только что он уступает
огню, отломает то, что загорелось, от большого здания, — загорается с двух концов и это здание. Загорания эти еще редки, но загораются они
огнем, который, начавшись с искры, не остановится до тех пор, пока не сожжет всего.
Обедали в маленькой, полутёмной комнате, тесно заставленной разной мебелью; на одной стене висела красная картина, изображавшая
пожар, —
огонь был написан ярко, широкими полосами, и растекался в раме, точно кровь. Хозяева говорили вполголоса — казалось, в доме спит кто-то строгий и они боятся разбудить его.
Мои спутники еще спали тем сладким утренним сном, который всегда особенно крепок и с которым так не хочется расставаться.
Огонь давно уже погас. Спящие жались друг к другу и плотнее завертывались в одеяла. На крайнем восточном горизонте появилась багрово-красная полоска зари. Она все увеличивалась в размерах, словно зарево отдаленного
пожара отражалось в облаках.
Пожар увидели уже с улицы, когда вся горница была в
огне. Пламя распространялось быстро. Люди спаслись, но дом сгорел.
Аббат Гавриил Грубер, избранный в начале царствования императора Александра I «генералом» восстановленного в России ордена иезуитов, погиб в
огне в ночь на 26 марта 1805 года, во время страшного
пожара дома католической церкви, где он жил после изгнания из этого дома митрополита Сестренцевича, возвращенного новым государем из ссылки и снова ставшего во главе католической церкви в России.
Неспособный к работе, Терентий до
пожара торговал дёгтем, нитками, иглами и всякой мелочью, но
огонь, истребивший половину деревни, уничтожил избу Лунёвых и весь товар Терентия, так что после
пожара у Лунёвых осталась только лошадь да сорок три рубля денег — и больше ничего.
Можно было подумать, что старый брагинский дом охвачен
огнем и Татьяна Власьевна спасала от разливавшегося
пожара последние крохи. Она заставила и Нюшу все прибирать и прятать и боязливо заглядывала в окна, точно боялась, что вот-вот наедут неизвестные враги и разнесут брагинские достатки по перышку. Нюша видела, что бабушка не в своем уме, но ничего не возражала ей и машинально делала все, что та ее заставляла.