Неточные совпадения
Но Чичиков уж никаким образом не мог втереться, как
ни старался и
ни стоял за него подстрекнутый письмами князя Хованского первый генеральский секретарь, постигнувший совершенно управленье генеральским
носом, но тут он ничего решительно не мог сделать.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь
ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в
нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
По причине толщины, он уже не мог
ни в каком случае потонуть и как бы
ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его все выносила наверх; и если бы село к нему на спину еще двое человек, он бы, как упрямый пузырь, остался с ними на верхушке воды, слегка только под ними покряхтывал да пускал
носом и ртом пузыри.
Ни за что не умел он взяться слегка: все или рука у кого-нибудь затрещит, или волдырь вскочит на чьем-нибудь
носу.
А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси, где нет
ни немецких,
ни чухонских,
ни всяких иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя
нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!
— Господа, — сказал он, — это
ни на что не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слётки всегда зазнаются, пока их не ударишь по
носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
И так-то вот всегда у этих шиллеровских прекрасных душ бывает: до последнего момента рядят человека в павлиные перья, до последнего момента на добро, а не на худо надеются; и хоть предчувствуют оборот медали, но
ни за что себе заранее настоящего слова не выговорят; коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются, до тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно
нос не налепит.
Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бо́льшая часть была таких, которые на весь мир и на все, что
ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем
носу.
— Что за ребенок, если
ни разу
носу себе или другому не разбил? — говорил отец со смехом.
Ни уса,
ни бороды, а
нос уже багровый, бровями моргает, в кружок острижен, кланяется гусем, отряхая голову и поправляя волосы.
Николай Петрович попал в мировые посредники и трудится изо всех сил; он беспрестанно разъезжает по своему участку; произносит длинные речи (он придерживается того мнения, что мужичков надо «вразумлять», то есть частым повторением одних и тех же слов доводить их до истомы) и все-таки, говоря правду, не удовлетворяет вполне
ни дворян образованных, говорящих то с шиком, то с меланхолией о манципации (произнося ан в
нос),
ни необразованных дворян, бесцеремонно бранящих «евту мунципацию».
Мы пошли было с Ермолаем вдоль пруда, но, во-первых, у самого берега утка, птица осторожная, не держится; во-вторых, если даже какой-нибудь отсталый и неопытный чирок и подвергался нашим выстрелам и лишался жизни, то достать его из сплошного майера наши собаки не были в состоянии: несмотря на самое благородное самоотвержение, они не могли
ни плавать,
ни ступать по дну, а только даром резали свои драгоценные
носы об острые края тростников.
Акулина была так хороша в это мгновение: вся душа ее доверчиво, страстно раскрывалась перед ним, тянулась, ластилась к нему, а он… он уронил васильки на траву, достал из бокового кармана пальто круглое стеклышко в бронзовой оправе и принялся втискивать его в глаз; но, как он
ни старался удержать его нахмуренной бровью, приподнятой щекой и даже
носом — стеклышко все вываливалось и падало ему в руку.
Голова совершенно высохшая, одноцветная, бронзовая —
ни дать
ни взять икона старинного письма;
нос узкий, как лезвие ножа; губ почти не видать, только зубы белеют и глаза, да из-под платка выбиваются на лоб жидкие пряди желтых волос.
Но Тагильский, видимо, не нуждался
ни в оправданиях,
ни в объяснениях, наклонив голову, он тщательно размешивал вилкой уксус и горчицу в тарелке, потом стал вилкой гонять грибы по этой жидкости, потом налил водки, кивнул головой хозяину и, проглотив водку, вкусно крякнув, отправив в рот несколько грибов, посапывая
носом, разжевал, проглотил грибы и тогда, наливая по второй, заговорил наконец...
Что за плавание в этих печальных местах! что за климат! Лета почти нет: утром
ни холодно,
ни тепло, а вечером положительно холодно. Туманы скрывают от глаз чуть не собственный
нос. Вчера палили из пушек, били в барабан, чтоб навести наши шлюпки с офицерами на место, где стоит фрегат. Ветра большею частию свежие, холодные, тишины почти не бывает, а половина июля!
Он понял, что час триумфа уже наступил и что триумф едва ли не будет полнее, если в результате не окажется
ни расквашенных
носов,
ни свороченных на сторону скул.
Необходимо, дабы градоначальник имел наружность благовидную. Чтоб был не тучен и не скареден, рост имел не огромный, но и не слишком малый, сохранял пропорциональность во всех частях тела и лицом обладал чистым, не обезображенным
ни бородавками,
ни (от чего боже сохрани!) злокачественными сыпями. Глаза у него должны быть серые, способные по обстоятельствам выражать и милосердие и суровость.
Нос надлежащий. Сверх того, он должен иметь мундир.
Не говоря
ни слова, встал он с места, расставил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного вперед, засунул руку в задний карман горохового кафтана своего, вытащил круглую под лаком табакерку, щелкнул пальцем по намалеванной роже какого-то бусурманского генерала и, захвативши немалую порцию табаку, растертого с золою и листьями любистка, поднес ее коромыслом к
носу и вытянул
носом на лету всю кучку, не дотронувшись даже до большого пальца, — и всё
ни слова; да как полез в другой карман и вынул синий в клетках бумажный платок, тогда только проворчал про себя чуть ли еще не поговорку: «Не мечите бисер перед свиньями»…
Со страхом оборотился он: боже ты мой, какая ночь!
ни звезд,
ни месяца; вокруг провалы; под ногами круча без дна; над головою свесилась гора и вот-вот, кажись, так и хочет оборваться на него! И чудится деду, что из-за нее мигает какая-то харя: у! у!
нос — как мех в кузнице; ноздри — хоть по ведру воды влей в каждую! губы, ей-богу, как две колоды! красные очи выкатились наверх, и еще и язык высунула и дразнит!
Они вышли с Матреной Павловной на паперть и остановились, подавая нищим. Нищий, с красной, зажившей болячкой вместо
носа, подошел к Катюше. Она достала из платка что-то, подала ему и потом приблизилась к нему и, не выражая
ни малейшего отвращения, напротив, так же радостно сияя глазами, три раза поцеловалась. И в то время, как она целовалась с нищим, глаза ее встретились с взглядом Нехлюдова. Как будто она спрашивала: хорошо ли, так ли она делает?
Тела почти совсем было не видно, только впалые глаза неестественно блестели да
нос вдруг резким горбом выходил из чащи, а концом опять упирался в волосы, за которыми не видать было
ни щек,
ни подбородка,
ни губ.
Тогда у него не было
ни лысины,
ни лилового
носа. Это был скромный и тихий человек из семинаристов, отвлеченный от духовного звания женитьбой по любви на дочери какого-то асессора, не желавшей быть
ни дьяконицей,
ни даже попадьей.
И вместе с башней Троекуров начал строить свой дом, рядом с домом Голицына, чтобы «утереть ему
нос», а материал, кстати, был под рукой — от Сухаревой башни. Проведал об этом Петр, назвал Троекурова казнокрадом, а все-таки в 1691 году рядом с домом Голицына появились палаты, тоже в два этажа. Потом Троекуров прибавил еще третий этаж со сводами в две с половиной сажени, чего не было
ни до него,
ни после.
И что
ни кличка — то сразу весь человек в ней. Иван действительно жесткий, Федор — всегда чуть не плачет, у Рюмочки —
нос красный, Маша — длинная и тонкая, а Саша — маленький, прямо-таки пузырь.
Даже в моей первой книге о «Москве и москвичах» я
ни разу и нигде словом не обмолвился и никогда бы не вспомнил
ни их,
ни ту обстановку, в которой жили банщики, если бы один добрый человек меня
носом не ткнул, как говорится, и не напомнил мне одно слово, слышанное мною где-то в глухой деревушке не то бывшего Зарайского, не то бывшего Коломенского уезда; помню одно лишь, что деревня была вблизи Оки, куда я часто в восьмидесятых годах ездил на охоту.
В квартире номер сорок пять во дворе жил хранитель дома с незапамятных времен. Это был квартальный Карасев, из бывших городовых, любимец генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова, при котором он состоял неотлучным не то вестовым, не то исполнителем разных личных поручений. Полиция боялась Карасева больше, чем самого князя, и потому в дом Олсуфьева, что бы там
ни делалось, не совала своего
носа.
Плут не может взять
ни одного из них за
нос; но
носы всех их, как одной компании, постоянно готовы к услугам.
Штык-юнкер Заусайлов, обладавший громадным ростом, сизо-багровым
носом и свирепо выкаченными глазами, давно уже объявил открытую войну всему живущему, не признавая
ни перемирий,
ни нейтралитетов.
Михей Зотыч лежал у себя в горнице на старой деревянной кровати, покрытой войлоком. Он сильно похудел, изменился, а главное — точно весь выцвел. В лице не было
ни кровинки. Даже
нос заострился, и глаза казались больше.
— Ведь нам теперича в усадьбы свои
носа показать нельзя, — беспокоился четвертый, — ну, как я туда явлюсь?
ни пан,
ни хлоп,
ни в городе Иван,
ни в селе Селифан. Покуда вверху трут да мнут, а нас «вольные»-то люди в лоск положат! Еще когда-то дело сделается, а они сразу ведь ошалеют!
Глаза ее, покрытые старческою влагой, едва выглядывали из-под толстых, как бы опухших век (один глаз даже почти совсем закрылся, так что на его месте видно было только мигающее веко); большой
нос, точно цитадель, господствовал над мясистыми щеками, которых не пробороздила еще
ни одна морщина; подбородок был украшен приличествующим зобом.
Огонь в тепленке почти совсем потух. Угольки, перегорая, то светились алым жаром, то мутились серой пленкой. В зимнице было темно и тихо — только и звуков, что иной лесник всхрапывает, как добрая лошадь, а у другого вдруг
ни с того
ни с сего душа
носом засвистит.
Пошли в строительной водить Патапа Максимыча за
нос, водят день, водят другой:
ни отказа,
ни приказа: «Завтра да завтра: то да се, подожди да повремени; надо в ту книгу вписать, да из того стола справку забрать».
Толпа во всяких увеселениях по внешности культурнее, чем где-либо, но по вкусам — низменная, что особенно бросается вам в глаза и в
нос во всяких"Music-halls". Атлеты, акробаты, грубое фиглярство, канкан (более циничный, чем даже в Париже), бессмысленные песенки, плоские остроты — вот духовная пища лондонской зрительной толпы. При такой политической свободе печатного слова — никакой сатирической жилки,
ни в пьесах,
ни в номерах кафешантанов. Так было еще и в 1895 году.
К нему привлекала также и блестящая, игривая веселость, какая бывает только у прекрасных французских комиков. Самая некрасивость его лица, голос немного в
нос — все это превращалось в привлекательные особенности. По богатству мимики и комических интонаций он не уступал
ни Садовскому,
ни Живокини.
Еще в июне, и даже во второй половине его, никто и не думал о том, что война была уже на
носу. Даже и пресловутый инцидент испанского наследства еще не беспокоил
ни немецкую,
ни французскую прессу. Настроение Берлина было тогда совсем не воинственное, а скорее либерально-оппозиционное в противобисмарковом духе. Это замечалось во всем и в тех разговорах, какие мне приводилось иметь с берлинцами разного сорта.
Очень может быть, что этот старик не был
ни строг,
ни задумчив, но его красные веки и длинный, острый
нос придавали его лицу строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и в одиночку.
На его лице не дрогнул
ни один мускул, он так же тщательно держал себя за кончик
носа, подбривая усы, и так же выпячивал языком щеки.
Мне грустно, что разочарую читателя сразу, грустно, да и весело. Пусть знают, что ровно никакого-таки чувства «мести» нет в целях моей «идеи», ничего байроновского —
ни проклятия,
ни жалоб сиротства,
ни слез незаконнорожденности, ничего, ничего. Одним словом, романтическая дама, если бы ей попались мои записки, тотчас повесила бы
нос. Вся цель моей «идеи» — уединение.
Пивший молодой человек почти совсем не говорил
ни слова, а собеседников около него усаживалось все больше и больше; он только всех слушал, беспрерывно ухмылялся с слюнявым хихиканьем и, от времени до времени, но всегда неожиданно, производил какой-то звук, вроде «тюр-люр-лю!», причем как-то очень карикатурно подносил палец к своему
носу.
Посмотрите хоть на этого фурштатского солдатика, который ведет поить какую-то гнедую тройку и так спокойно мурлыкает себе что-то под
нос, что, очевидно, он не заблудится в этой разнородной толпе, которой для него и не существует, но что он исполняет свое дело, какое бы оно
ни было — поить лошадей или таскать орудия — так же спокойно и самоуверенно, и равнодушно, как бы всё это происходило где-нибудь в Туле или в Саранске.
Он много и усердно трудился и не задирал еще
носа; не говорил
ни «как-с?»,
ни «что-с», но уже видимо солиднел и не желал якшаться с невинными людьми, величавшими себя в эту пору громким именем партии прогресса.
Мир разделялся на две неравные части: одна — меньшая — офицерство, которое окружает честь, сила, власть, волшебное достоинство мундира и вместе с мундиром почему-то и патентованная храбрость, и физическая сила, и высокомерная гордость; другая — огромная и безличная — штатские, иначе шпаки, штафирки и рябчики; их презирали; считалось молодечеством изругать или побить
ни с того
ни с чего штатского человека, потушить об его
нос зажженную папироску, надвинуть ему на уши цилиндр; о таких подвигах еще в училище рассказывали друг другу с восторгом желторотые юнкера.
— И прекрасно сделаете! — одобрил его намерение Углаков. — Москва, как бы
ни поднимала высоко
носа, все-таки муравейник, ибо может прибыть из Петербурга какой-нибудь буйвол большой и сразу нас уничтожить.
Везде, куда бы я
ни сунул свой
нос, я слышу: что вы! куда вы! да имейте же терпение! разве вы не видите… благие начинания!
Глаза ввалились и, вместо прежней грусти
ни об чем, выражали простую тусклость; кожа на щеках и на лбу отливала желтизною;
нос вытянулся, губы выцвели, подбородок заострился; в темных волосах прокрадывались серебристые змейки.
Видят мужики: хоть и глупый у них помещик, а разум ему дан большой. Сократил он их так, что некуда
носа высунуть: куда
ни глянут — всё нельзя, да не позволено, да не ваше! Скотинка на водопой выйдет — помещик кричит: «Моя вода!» — курица за околицу выбредет — помещик кричит: «Моя земля!» И земля, и вода, и воздух — все его стало! Лучины не стало мужику в светец зажечь, прута не стало, чем избу вымести. Вот и взмолились крестьяне всем миром к Господу Богу...
Последний, живой портрет своей покойной матери, не имел с ним
ни малейшего сходства, кроме разве роста и осанки. В его красивом и открытом лице матовой белизны, с большими умными карими глазами, тонким, совершенно правильным
носом никто бы не нашел
ни единой родственной черты с лицом старика-отца.
И Иван садился, но все-таки продолжал держать себя в несколько трусливой позе. Наконец, Вихрову этот подобострастный вид его стал наскучать — и он решился ободрить его, хоть и предчувствовал, что Иван после того сейчас же
нос подымет и, пожалуй, опять пьянствовать начнет; но, как бы то
ни было, он раз сказал ему...