Неточные совпадения
Разумеется, если б она мне сама сказала: «Я хочу тебя иметь», то я бы почел себя в большой удаче, потому что девушка мне очень нравится; но теперь, теперь по крайней мере, уж конечно,
никто и никогда
не обращался с ней более вежливо и учтиво, чем я, более с уважением к ее достоинству… я
жду и надеюсь — и только!
Но беззаботность отлетела от него с той минуты, как она в первый раз пела ему. Он уже жил
не прежней жизнью, когда ему все равно было, лежать ли на спине и смотреть в стену, сидит ли у него Алексеев или он сам сидит у Ивана Герасимовича, в те дни, когда он
не ждал никого и ничего ни от дня, ни от ночи.
Никто не знал и
не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье, и что больше от него нечего
ждать; что едва ли у него вяжутся и мысли в голове. Так о нем и толковали везде, где его знали.
— А! вот что! Ну, с Богом. Чего ж ты
ждешь? Еще года три-четыре,
никто за тебя
не пойдет…
Ему было девять лет, он был ребенок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берег ее, как веко бережет глаз, и без ключа любви
никого не пускал в свою душу. Воспитатели его жаловались, что он
не хотел учиться, а душа его была переполнена жаждой познания. И он учился у Капитоныча, у няни, у Наденьки, у Василия Лукича, а
не у учителей. Та вода, которую отец и педагог
ждали на свои колеса, давно уже просочилась и работала в другом месте.
Никто не крикнул, даже
не шевельнулся; все как будто
ждали,
не будет ли он еще петь; но он раскрыл глаза, словно удивленный нашим молчаньем, вопрошающим взором обвел всех кругом и увидал, что победа была его…
Но, несмотря на единодушно изъявленное желание,
никто не начинал; рядчик даже
не приподнялся с лавки, — все словно
ждали чего-то.
— Нет — глупо! Он — пустой. В нем все — законы, все — из книжек, а в сердце — ничего, совершенно пустое сердце! Нет,
подожди! — вскричала она,
не давая Самгину говорить. — Он — скупой, как нищий. Он
никого не любит, ни людей, ни собак, ни кошек, только телячьи мозги. А я живу так: есть у тебя что-нибудь для радости? Отдай, поделись! Я хочу жить для радости… Я знаю, что это — умею!
— Умереть, — докончил Юрин. — Я и умру,
подождите немножко. Но моя болезнь и смерть — мое личное дело, сугубо, узко личное, и
никому оно вреда
не принесет. А вот вы — вредное… лицо. Как вспомнишь, что вы — профессор, отравляете молодежь, фабрикуя из нее попов… — Юрин подумал и сказал просительно, с юмором: — Очень хочется, чтоб вы померли раньше меня, сегодня бы! Сейчас…
Дама выслушала ее со вниманием. «Где вы остановились?» — спросила она потом; и услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою: «А! знаю. Прощайте,
не говорите
никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете
ждать ответа на ваше письмо».
— Вы видите, как тесно сплетены здесь судьба, воля и свойство характеров; я прихожу к той, которая
ждет и может
ждать только меня, я же
не хочу
никого другого, кроме нее, может быть, именно потому, что благодаря ей я понял одну нехитрую истину.
Я так и
ждал, что он начнет таскать собеседников, хотя
никто в этом надобности и
не чувствовал.
— Да разве есть на свете казнь, равная твоим грехам?
Жди ее;
никто не станет просить за тебя.
— Для того и нужно сейчас, чтоб вы там ни с кем
не встретились.
Никого не будет, верно говорю. Мы будем
ждать, — настойчиво заключил он и вышел из комнаты.
— Пистолеты?
Подожди, голубчик, я их дорогой в лужу выброшу, — ответил Митя. — Феня, встань,
не лежи ты предо мной.
Не погубит Митя, впредь
никого уж
не погубит этот глупый человек. Да вот что, Феня, — крикнул он ей, уже усевшись, — обидел я тебя давеча, так прости меня и помилуй, прости подлеца… А
не простишь, все равно! Потому что теперь уже все равно! Трогай, Андрей, живо улетай!
Даже до самого этого последнего дня сам Смуров
не знал, что Коля решил отправиться к Илюше в это утро, и только накануне вечером, прощаясь со Смуровым, Коля вдруг резко объявил ему, чтоб он
ждал его завтра утром дома, потому что пойдет вместе с ним к Снегиревым, но чтобы
не смел, однако же,
никого уведомлять о его прибытии, так как он хочет прийти нечаянно.
— Клянусь тебе, она здесь
не была, и
никто здесь
не ждал ее вовсе!
— А вот этого я и
не хочу, — отвечала она, — очень мне весело, что вы придете при нем — я хочу видеть вас одного: хоть на час будьте мой — весь мой… чтоб
никому ничего
не досталось! И я хочу быть — вся ваша… вся! — страстно шепнула она, кладя голову ему на грудь. — Я
ждала этого, видела вас во сне, бредила вами,
не знала, как заманить. Случай помог мне — вы мой, мой, мой! — говорила она, охватывая его руками за шею и целуя воздух.
— Чем же, бабушка: рожном? Я
не боюсь. У меня —
никого и ничего: какого же мне рожна
ждать.
Je suis etc. S. В.» [Приходите, граф, я вас
жду между восемью и девятью,
никого не будет и, главное,
не забудьте папку с этюдами.
Ждал Нил Андреич Тычков, что зайдет кто-нибудь из его бывших подчиненных, молодых чиновников, чтоб расспросить, что делается в неприятельском лагере. Но
никто не являлся.
Он тихо постучался к Вере;
никто не отвечал.
Подождав минуты две ответа, он тронул дверь: она была
не заперта изнутри.
Мы тихонько двинулись вперед, стараясь
не шуметь. Гольд повел нас осыпями по сухому ложу речки и избегая тропинок. Часов в 9 вечера мы достигли реки Иодзыхе, но
не пошли в фанзы, а остались ночевать под открытым небом. Ночью я сильно зяб, кутался в палатку, но сырость проникала всюду.
Никто не смыкал глаз. С нетерпением мы
ждали рассвета, но время, как назло, тянулось бесконечно долго.
Если бы они это говорили, я бы знала, что умные и добрые люди так думают; а то ведь мне все казалось, что это только я так думаю, потому что я глупенькая девочка, что кроме меня, глупенькой,
никто так
не думает,
никто этого в самом деле
не ждет.
— Теперь оно сносно. Теперь меня
никто не мучит, —
ждут и оставляют или почти оставляют одну.
Когда жена ушла, Аксенов стал вспоминать, что говорили. Когда он вспомнил, что жена тоже подумала на него и спрашивала его, он ли убил купца, он сказал себе: «Видно, кроме бога,
никто не может знать правды, и только его надо просить и от него только
ждать милости». И с тех пор Аксенов перестал подавать прошения, перестал надеяться и только молился богу.
Несколько испуганная и встревоженная любовь становится нежнее, заботливее ухаживает, из эгоизма двух она делается
не только эгоизмом трех, но самоотвержением двух для третьего; семья начинается с детей. Новый элемент вступает в жизнь, какое-то таинственное лицо стучится в нее, гость, который есть и которого нет, но который уже необходим, которого страстно
ждут. Кто он?
Никто не знает, но кто бы он ни был, он счастливый незнакомец, с какой любовью его встречают у порога жизни!
— Так и началось. Папенька-то ваш, знаете, какой, — все в долгий ящик откладывает; собирался, собирался, да вот и собрался! Все говорили, пора ехать, чего
ждать, почитай, в городе
никого не оставалось. Нет, все с Павлом Ивановичем переговаривают, как вместе ехать, то тот
не готов, то другой.
Цынский был на пожаре, следовало
ждать его возвращения; мы приехали часу в десятом вечера; в час ночи меня еще
никто не спрашивал, и я все еще преспокойно сидел в передней с зажигателями.
Через час времени жандарм воротился и сказал, что граф Апраксин велел отвести комнату.
Подождал я часа два,
никто не приходил, и опять отправил жандарма. Он пришел с ответом, что полковник Поль, которому генерал приказал отвести мне квартиру, в дворянском клубе играет в карты и что квартиры до завтра отвести нельзя.
Я, конечно, грубо выражаю то детское различие между богами, которое, помню, тревожно раздвояло мою душу, но дедов бог вызывал у меня страх и неприязнь: он
не любил
никого, следил за всем строгим оком, он прежде всего искал и видел в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что он
не верит человеку, всегда
ждет покаяния и любит наказывать.
Я
никому не показала писем, я вас
ждала; вы знаете, что это значит?
Шел громкий говор, покачиванья головами, даже смех;
никто не выходил из церкви, все
ждали, как примет известие жених.
Но
никто так
не ждал навигации, как Галактион.
Впрочем, солдат скоро успокоился. Их встретила Харитина и как-то особенно просто отнеслась к нему. Она, видимо,
поджидала Галактиона и
не могла скрыть своей женской радости, которую и обратила на Вахрушку. Кажется,
никто так
не умел обойтись с человеком, как Харитина, когда она была в духе. Она потащила солдата в кухню и сама принялась угощать его обедом.
— Безумных приказов от нас, Марко Данилыч,
не ждите. Насчет эвтого извольте оставаться спокойны. А куда ехать и где кататься, это, с вашего позволенья, дело
не ваше… Тут уж мне поперечить
никто не моги.
— А хочешь, я тебя, балбес, в Суздаль-монастырь сошлю? да, возьму и сошлю! И
никто меня за это
не осудит, потому что я мать: что хочу, то над детьми и делаю! Сиди там да и
жди, пока мать с отцом умрут, да имение свое тебе, шельмецу, предоставят.
Третий месяц Федот уж
не вставал с печи. Хотя ему было за шестьдесят, но перед тем он смотрел еще совсем бодро, и потому
никому не приходило в голову, что эту сильную, исполненную труда жизнь
ждет скорая развязка. О причинах своей болезни он отзывался неопределенно: «В нутре будто оборвалось».
Благо еще, что ко взысканию
не подают, а только документы из года в год переписывают. Но что, ежели вдруг взбеленятся да потребуют: плати! А по нынешним временам только этого и
жди.
Никто и
не вспомнит, что ежели он и занимал деньги, так за это двери его дома были для званого и незваного настежь открыты. И сам он жил, и другим давал жить… Все позабудется; и пиры, и банкеты, и оркестр, и певчие; одно
не позабудется — жестокое слово: «Плати!»
— Нечего пока решать-то, — ответил Гаврила Маркелыч. — Сказал, что тут прежде всего воля родительская, если, мол, Макар Тихоныч пожелает с нами родниться, мы, мол,
не прочь… Станем
ждать вестей из Москвы… Да ты Марье-то покаместь
не говори… нечего прежде времени девку мутить. Да
никому ни гугу, лучше будет.
— Зла
не жди, — стал говорить Патап Максимыч. — Гнев держу — зла
не помню… Гнев дело человеческое, злопамятство — дьявольское… Однако знай, что можешь ты меня и на зло навести… — прибавил он после короткого молчанья. — Слушай… Про Настин грех знаем мы с женой, больше
никто. Если ж, оборони Бог, услышу я, что ты покойницей похваляешься, если кому-нибудь проговоришься — на дне морском сыщу тебя… Тогда
не жди от меня пощады… Попу станешь каяться — про грех скажи, а имени называть
не смей… Слышишь?
В Красноярском скиту от бани
никто не отрекался, а сам игумен
ждет, бывало,
не дождется субботы, чтоб хорошенько пропарить грешную плоть свою. Оттого банька и была у него построена на славу: большая, светлая, просторная, с липовыми полками и лавками, менявшимися чуть
не каждый год.
На ту пору у Колышкина из посторонних
никого не было. Как только сказали ему о приходе Алексея, тотчас велел он позвать его, чтоб с глазу на глаз пожурить хорошенько: «Так, дескать, добрые люди
не делают, столь долго
ждать себя
не заставляют…» А затем объявить, что «Успех»
не мог его дождаться, убежал с кладью до Рыбинска, но это
не беда: для любимца Патапа Максимыча у него на другом пароходе место готово, хоть тем же днем поступай.
Наконец все мужики были отпущены, но писарь все-таки
не вдруг допустил до себя Алексея. Больно уж хотелось ему поломаться. Взял какие-то бумаги, глядит в них, перелистывает, дело, дескать, делаю, мешать мне теперь
никто не моги, а ты, друг любезный, постой,
подожди, переминайся с ноги на ногу… И то у Морковкина на уме было:
не вышло б передряги за то, что накануне сманил он к себе Наталью с грибовной гулянки… Сидит, ломает голову — какая б нужда Алешку в приказ привела.
И тогда же до обеда я попал в мой студенческий кружок, в квартиру, где жил Михаэлис с товарищем. Там же нашел я и М.Л. Михайлова за чаем. Они только что читали вслух текст манифеста и потом все начали его разбирать по косточкам.
Никого он
не удовлетворял. Все находили его фразеологию напыщенной и уродливой — весь его семинарский"штиль"митрополита Филарета.
Ждали совсем
не того,
не только по форме, но и по существу.
Княжны искатель недостойный,
Охоту к славе потеряв,
Никем не знаемый Фарлаф
В пустыне дальней и спокойной
Скрывался и Наины
ждал.
И
никто из них
не раскрыл нам глаз на будущее,
никто не объяснил, что
ждет нас в нашей деятельности.
Но меня уже
ждал законоучитель. Он отпустил одного исповедника и смотрел на кучку старших учеников, которые как-то сжимались под его взглядом.
Никто не выступал. Глаза его остановились на мне; я вышел из ряда…
«Сила власти» иллюстрировалась каждый раз очень ярко, но сила чисто стихийная, от которой, по самой ее природе,
никто и
не ждал осмысленности и целесообразности.
Я после этого, естественно уверенный, что барыня дома, прошел в комнату и,
не найдя
никого, стал
ждать, полагая, что Татьяна Павловна сейчас выйдет из спальни; иначе зачем бы впустила меня кухарка?