Неточные совпадения
— А Алешку-то я все-таки из монастыря возьму, несмотря
на то, что вам это очень неприятно будет, почтительнейший Карл
фон Мор.
Морской берег ночью! Темные силуэты скал слабо проектируются
на фоне звездного неба. Прибрежные утесы, деревья
на них, большие камни около самой воды — все приняло одну неопределенную темную окраску. Вода черная, как смоль, кажется глубокой бездной. Горизонт исчез — в нескольких шагах от лодки
море сливается с небом. Звезды разом отражаются в воде, колеблются, уходят вглубь и как будто снова всплывают
на поверхность. В воздухе вспыхивают едва уловимые зарницы. При такой обстановке все кажется таинственным.
Большой мыс Лессепс-Дата, выдвинувшийся с северной стороны в
море, с высоты птичьего полета должен был казаться громадным белым лоскутком
на темном
фоне воды, а в профиль его можно было принять за чудовище, которое погрузилось наполовину в воду и замерло, словно прислушиваясь к чему-то.
Выйдя
на намывную полосу прибоя, я повернул к биваку. Слева от меня было
море, окрашенное в нежнофиолетовые тона, а справа — темный лес. Остроконечные вершины елей зубчатым гребнем резко вырисовывались
на фоне зари, затканной в золото и пурпур. Волны с рокотом набегали
на берег, разбрасывая пену по камням. Картина была удивительно красивая. Несмотря
на то, что я весь вымок и чрезвычайно устал, я все же сел
на плавник и стал любоваться природой. Хотелось виденное запечатлеть в своем мозгу
на всю жизнь.
Но
фон Корен самостоятелен и упрям: он работает
на Черном
море, потому что никто здесь не работает; он порвал с университетом, не хочет знать ученых и товарищей, потому что он прежде всего деспот, а потом уж зоолог.
Наступил день, назначенный
фон Кореном для отъезда. С раннего утра шел крупный, холодный дождь, дул норд-остовый ветер, и
на море развело сильную волну. Говорили, что в такую погоду пароход едва ли зайдет
на рейд. По расписанию он должен был прийти в десятом часу утра, но
фон Корен, выходивший
на набережную в полдень и после обеда, не увидел в бинокль ничего, кроме серых волн и дождя, застилавшего горизонт.
К концу дня дождь перестал и ветер начал заметно стихать.
Фон Корен уже помирился с мыслью, что ему сегодня не уехать, и сел играть с Самойленком в шахматы; но когда стемнело, денщик доложил, что
на море показались огни и что видели ракету.
Позади
на море сверкнула молния и
на мгновение осветила крыши домов и горы. Около бульвара приятели разошлись. Когда доктор исчез в потемках и уже стихали его шаги,
фон Корен крикнул ему...
Неаполитанский паспорт она, действительно, успела достать, и с ним
на корабле Гассана, в сопровождении Ганецкого, Чарномского, Доманского и одной только служительницы Франциски фон-Мешеде, «великая княжна Елизавета» переплыла Адриатическое
море и вышла
на неаполитанский берег в Барлетте.
Эмма
фон Ферзен и подкидыш Гритлих были еще совершенные дети, несмотря
на то, что первой шел девятнадцатый, а второму двадцатый год. Они были совершенно довольны той нежностью чистой дружбы, которая связала их сердца с раннего детства; сердца их бились ровно и спокойно и
на поверхности кристального
моря их чистых душ не появлялось даже ни малейшей зыби, этой предвестницы возможной бури.
Эмма фон-Ферзен и подкидыш Гритлих были еще совершенные дети, несмотря
на то, что первой шел девятнадцатый, а второму двадцатый год. Они были совершенно довольны той нежностью чистой дружбы, которая связала их сердца с раннего детства; сердца их бились ровно и спокойно, и
на поверхности кристального
моря их чистых душ не появлялось даже ни малейшей зыби, этой предвестницы возможной бури.
Пред ними необозримо расстилалось
море в лучах утреннего солнца. Маленькие игривые волны, рождаемые ласковым дыханием ветра, тихо бились о борт. Далеко в
море, как шрам
на атласной груди его, виднелась коса. С нее в мягкий
фон голубого неба вонзался шест тонкой черточкой, и было видно, как треплется по ветру тряпка.
Тяжелое и несуразное впечатление производила эта вычурная, пряничная постройка
на фоне сияющего крымского неба и воздушных, серо-голубых гор, среди темных, задумчивых, изящных кипарисов и могучих платанов, обвитых сверху донизу плющом, вблизи от прекрасного, радостного
моря.
Она села
на подоконник.
На фоне ослепительного, бело-голубого неба сверху и густой синевы
моря снизу — ее высокая, немного полная фигура, в белом капоте, обрисовалась с тонкой, изящной и мягкой отчетливостью, а жесткие, рыжеватые против солнца завитки волос зажглись вокруг ее головы густым золотым сиянием.
На балконе,
на лазурном
фоне моря, рисовалась наклоненная над столом красивая голова Ордынцева. Вера Дмитриевна с враждою вглядывалась в него. Вот — грубый и хищный самец. Удовлетворил свой голод по самке и теперь себялюбиво-безразличен ко всему, что не он.