Неточные совпадения
Собаку-фаворитку привезли только накануне, и она с радостным визгом принялась прыгать около хозяина, вертела хвостом и умильно заглядывала
набобу прямо в рот. Другие собаки взвизгивали
на сворах у егерей, подтянутых и вычищенных, как картинки. Сегодня была приготовлена настоящая парадная охота, и серебряный охотничий рог уже трубил два раза сбор.
После трех рюмок водки у Майзеля совсем сделалось легко
на душе, и он презрительно оглядывал всю остальную публику. Сарматов, прожевывая ломтик колбасы, рассказывал
набобу самые удивительные случаи о своих охотничьих похождениях, а в том числе и о собаках.
Известие о сбежавшем
набобе еще раз переполошило весь Кукарский завод, причем все накинулись
на Прейна, как сумасшедшие.
Рано утром, когда
набоб еще спал, Прейн заметил следы крови
на снятых перчатках; это обстоятельство навело его еще
на большие сомнения.
Набоб лениво смотрел по сторонам, где мелькал тощий лес, вырубленный
на заводские надобности; попадались болота, небольшие горки, прятавшаяся в тальнике и лопушнике речка.
Когда генерал предложил осмотреть фабрику,
набоб отрицательно покачал головой и заметил, что фабрику можно будет осмотреть
на обратном пути.
Собственно,
набоб даже не знал, в чем дело, и не интересовался знать, но сердился
на Прейна, который обязан был предвидеть и предупредить отъезд Луши.
— Генерал сердится… — объяснил Прейн, когда
набоб снова бессильно опустил поднятую голову
на подушку. — Наконец будет жарко, и охота пропадет. Теперь самый раз отправляться…
Обед имел быть устроен в парадной половине господского дома, в которой останавливался Евгений Константиныч. Кухня
набоба оставалась еще в Кукарском заводе, и поэтому обед предполагался
на славу. Тетюев несколько раз съездил к Нине Леонтьевне с повинной, но она сделала вид, что не только не огорчена его поведением, но вполне его одобряет, потому что интересы русской горной промышленности должны стоять выше всяких личных счетов.
В полузакрытых глазах
набоба вспыхнул чувственный огонек, и он посмотрел долгим и пристальным взглядом
на свою собеседницу, точно стараясь припомнить что-то. Эта девчонка положительно раздражала его своим самоуверенным тоном, который делал ее такой пикантной, как те редкие растения, которые являются каким-то исключением в среде прочей зеленой братии.
Но
набоб уже не слыхал этого шепота, потому что обратился в самое постыдное бегство, точно за ним по пятам гнался целый ад; Прасковья Семеновна стояла
на прежнем месте и грозила кулаком ему вслед, а потом дико захохотала
на весь сад.
Набоб заставил себя подождать, и скептики уже начинали уверять, что он уехал
на охоту, но были опровергнуты появлением Евгения Константиныча во фраке и белом галстуке.
Майзель с Перекрестовым уехали вперед, чтобы приготовить приличную встречу
набобу в горах; впрочем, представитель русской прессы изменил Майзелю
на третьей же станции: смущенный кулинарными приготовлениями Вершинина, он остался в Баламутском заводе.
Раиса Павловна с материнской нежностью следила за всеми перипетиями развертывавшейся
на ее глазах истории и совершенно незаметно оставила молодых людей одних, предоставляя руководить ими лучшего из учителей — природу. Когда платье Раисы Павловны, цвета античной бронзы, скрылось в дверях,
набоб, откинув нетерпеливо свои белокурые волнистые волосы назад, придвинул свой стул ближе к дивану и проговорил...
Набоб сидел
на стуле, заложив ногу за ногу, и легонько раскачивался, когда начинал смеяться; летняя пара из шелковой материи, цвета смуглой южной кожи, обрисовывала его сильное, но уже начавшее брюзгнуть тело.
Неожиданный отъезд
набоба походил скорее
на бегство.
В общей суматохе первым опомнился шустрый представитель русской прессы Перекрестов: он в то же утро, в сопровождении Летучего, бросился нагонять
набоба каким-то проселком, чтобы перехватить его, по крайней мере,
на пароходе.
Для
набоба оба известия были настоящим открытием, и он даже посмотрел с недоумением
на Прейна, который равнодушно пускал в пространство синие круги дыма.
— Вот, могу вам рекомендовать, Евгений Константиныч, — с скромным достоинством проговорил Майзель, собственноручно подавая
набобу лежавший
на серебряном блюде предмет странной формы, что-то вроде передней половины разношенной калоши: — Самое охотничье кушанье…
Знала ли Раиса Павловна, что проделывал
набоб и отчасти Прейн? Луша бывала у ней по-прежнему и была уверена, что Раиса Павловна все знает, и поэтому не считала нужным распространяться
на эту тему. По удвоенной нежности Раисы Павловны она чувствовала
на себе то, что переживала эта странная женщина, и начала ее ненавидеть скрытой и злой ненавистью.
Девушка торопливо вытерла своим платком протянутую мясистую ладонь, которая могла ее поднять
на воздух, как перышко. Она слышала, как тяжело дышал ее собеседник, и опять собрала около ног распустившиеся складки платья, точно защищаясь этим жестом от протянутой к ней сильной руки. В это мгновенье она как-то сама собой очутилась в железных объятиях
набоба, который задыхавшимся шепотом повторял ей...
Чтобы покончить эту комедию,
набоб, под предлогом раскурить сигару, зажег восковую спичку и сам открыл платок гения. И попятился даже назад от охватившего его чувства ужаса: перед ним стояла Прасковья Семеновна и смотрела
на него своим сумасшедшим взглядом.
Польщенный вниманием и изумлением
набоба, Тетюев обрушился
на его голову целым потоком статистических данных и даже вытащил из портфеля объемистую тетрадь, испещренную целыми столбцами бесконечных цифр.
Удалившись незаметно от остальной компании,
набоб осторожно начал взбираться
на шихан с его неосвещенной стороны, рискуя
на каждом шагу сломать себе шею.
Луша так и сказала, совсем фамильярно: «У Прейна», и даже не думала поправиться, что опять задело
набоба за живое. Он подумал сначала, что m-lle Луша не умеет себя держать и сама не понимает, что сказала, но, взглянув
на ее лицо, убедился, что если кто не понимает ничего, так это он.
Но генерал был неумолим и
на этот раз поставил
на своем, заставив
набоба проглотить доклад целиком. Чтение продолжалось с небольшими перерывами битых часов пять. Конечно, Евгений Константиныч не дослушал и первой части этого феноменального труда с надлежащим вниманием, а все остальное время сумрачно шагал по кабинету, заложив руки за спину, как приговоренный к смерти. Генерал слишком увлекся своей ролью, чтобы замечать истинный ход мыслей и чувств своей жертвы.
Такой оборот дела поставил генерала в совершенный тупик: ему тоже следовало ехать за Ниной Леонтьевной, но Лаптев еще оставался в горах. Бросить
набоба в такую минуту, когда предстоял осмотр заводов, значило свести все дело
на нет. Но никакие просьбы, никакие увещания не привели ни к чему, кроме самых едких замечаний и оскорблений.
Как ни уговаривал Прейн, как ни убеждал, как ни настаивал, как ни ругался — все было напрасно, и
набоб с упрямством балованного ребенка стоял
на своем. Это был один из тех припадков, какие перешли к Евгению Константиновичу по наследству от его ближайших предков, отличавшихся большой эксцентричностью. Рассерженный и покрасневший Прейн несколько мгновений пристально смотрел
на обрюзгшее, апатичное лицо
набоба, уже погрузившегося в обычное полусонное состояние, и только сердито плюнул в сторону.
—
Набоб приехал… Ха-ха! — смеется он своим нехорошим смехом, откидывая волосы. — Народный восторг и общее виляние хвостов. О почтеннейшие подлецы с Мироном Блиновым во главе! Неужели еще не выросла та осина,
на которой всех вас следует перевешать… Комедия из комедий и всероссийское позорище. Доколе, о господи, ты будешь терпеть сих подлецов?.. А царица Раиса здорово струхнула, даже до седьмого пота. Ха-ха!
На заводе шли деятельные приготовления к предстоявшей поездке
набоба по всему округу, о чем было уже известно всем, а в особенности тем, кому о сем ведать надлежало. Управители оставили Кукарский завод и разъехались по своим гнездам: Сарматов — в Мельковский завод, Буйко — в Куржак, Дымцевич — в Заозерный и т. д. Главная остановка по маршруту предполагалась в Баламутском заводе, где царствовал Вершинин, а затем в Заозерном и Куржаке, где предполагалась охота.
Девушка торопливо протянула свою руку и почувствовала, с странным трепетом в душе, как к ее тонким розовым пальцам прильнуло горячее лицо
набоба и его белокурые волосы обвили ее шелковой волной. Ее
на мгновенье охватило торжествующее чувство удовлетворенной гордости:
набоб пресмыкался у ее ног точно так же, как пресмыкались пред ним сотни других, таких же жалких людей.
На открытие первого заседания явился и сам Евгений Константиныч в сопровождении Прейна и Перекрестова; генерал хотел уступить свое место
набобу, но тот великодушно отказался от этой чести.
В общем хоре особенно энергично настаивал Майзель, который не мог простить Родиону Антонычу его выходки с собакой.
Набоб смеялся над смутившимся Ришелье и тоже упрашивал его попытать счастья
на трапеции.
Когда шаги Прейна затихли,
набоб торопливо накинул
на себя плед, надел шотландскую шапочку и осторожно вышел из комнаты; он миновал парадную приемную, потом столовую и очутился
на садовой террасе.
На верху скалы завязалась безмолвная борьба. Луша чувствовала, как к ней ближе и ближе тянулось потное, разгоряченное лицо; она напрягла последние силы, чтобы оторваться от места и всей тяжестью тела тянулась вниз, но в этот момент железные руки распались сами собой.
Набоб, схватившись за голову, с прежним смирением занял свою старую позицию и глухо забормотал прерывавшимся шепотом...
Пробежав несколько аллей,
набоб едва не задохся и должен был остановиться, чтобы перевести дух. Он был взбешен, хотя не
на ком было сорвать своей злости. Хорошо еще, что Прейн не видал ничего, а то проходу бы не дал своими остротами.
Набоб еще раз ошибся: Прейн и не думал спать, а сейчас же за
набобом тоже отправился в сад, где его ждала Луша. Эта счастливая парочка сделалась невольной свидетельницей позорного бегства
набоба, притаившись в одной из ниш.
Поклонившись в ответ
на комплимент
набоба, Тетюев с напускной развязностью занял стул около письменного стола; Прейн, закурив сигару, следил за этой сценой своими бесцветными глазами и думал о том, как ему утишить ненависть Луши к Раисе Павловне.
Генерал перевел дух, посмотрел через очки
на слушателей и, облокотившись рукой
на кучку лежавших перед ним деловых бумаг, обратился к
набобу...
Происходили самые забавные схватки из-за пальмы первенства, и скоро всем сделалось очевидной та печальная истина, что Нина Леонтьевна начинала быстро терять в глазах
набоба присвоенное ей право
на остроумие.
Нужно было такому чуду свершаться исправно каждый день, чтобы люди смотрели
на него, ковыряя пальцем в носу, как смотрел
набоб и его приспешники, которым утро напоминало только о новой еде и новом питье.
Набоб, вытянувшись
на траве во весь рост, безмолвно смотрел в голубое небо, где серебряными кружевами плыли туманные штрихи.
— Со мной был точно такой же случай, Евгений Константиныч, — заговорил Сарматов, угадавший теперь, зачем
набоб оставил их. — У меня была невеста, Евгений Константиныч… Совершенно прозрачное существо и притом лунатик. Раз я сделал донос
на одного товарища, и она меня прогнала с глаз долой.
Переползая с камня
на камень,
набоб оборвал и исцарапал руки и больно ушиб левое колено, так что даже стиснул зубы от боли, но цель была близка, а время дорого.
— Я сейчас… — бормотал
набоб, натягивая
на себя одеяло. — А
на генерала мне наплевать… Вот еще мило: каторжный какой дался вам!
Когда Евгений Константиныч вернулся к пылавшим огням, он, к своему удивлению, увидал Лушу, которая, сидя
на бухарском ковре, весело болтала о чем-то в обществе доктора, Прейна и Прозорова. Чтобы не выдать своего похождения,
набоб натянул замшевые перчатки. Луша заметила этот маскарад и улыбнулась.
Взбешенный
набоб тоже побледнел и, взглянув
на генерала удивленными, широко раскрытыми глазами, что-то коротко сказал Прейну по-английски; но генерал не слышал его слов, потому что прямо через болото отправился
на дымок привала. Brunehaut продолжала оглашать воздух отчаянными воплями.
Это была временная обстановка, потому что
набоб жил, по выражению Прейна,
на биваках.
Иногда
набоб старался себя утешить тем, что Луша слишком занята своим доктором и поэтому нигде не показывается, — это было плохое утешение, но все-таки
на минуту давало почву мысли; затем иногда ему казалось, что Луша избегает его просто потому, что боится показаться при дневном свете — этом беспощадном враге многих красавиц, блестящих, как драгоценные камни, только при искусственном освещении.
— Слава богу, одним грехом меньше, — шепнул Прейн
набобу, когда генерал вернулся
на главную стоянку
на Рассыпном Камне.
В квартире Сарматова был сервирован легкий завтрак,
на который ехавшая за
набобом челядь накинулась с той жадностью, с какой бросается публика
на железных дорогах к буфету.