Неточные совпадения
В столовой он позвонил и велел вошедшему
слуге послать опять за доктором. Ему досадно
было на жену за то, что она не заботилась об этом прелестном ребенке, и в этом расположении досады на нее не хотелось итти к ней, не хотелось тоже и видеть княгиню Бетси; но жена
могла удивиться, отчего он, по обыкновению, не зашел к ней, и потому он, сделав усилие над собой, пошел в спальню. Подходя по мягкому ковру к дверям, он невольно услыхал разговор, которого не хотел слышать.
Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России
есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не
могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с
слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.
Она полагала, что в ее положении — экономки, пользующейся доверенностью своих господ и имеющей на руках столько сундуков со всяким добром, дружба с кем-нибудь непременно повела бы ее к лицеприятию и преступной снисходительности; поэтому, или,
может быть, потому, что не имела ничего общего с другими
слугами, она удалялась всех и говорила, что у нее в доме нет ни кумовьев, ни сватов и что за барское добро она никому потачки не дает.
Слуга, из чувства приличия, а
может быть, и не желая остаться под барским глазом, зашел под ворота и закурил трубку.
— Вот с этого места я тебя не понимаю, так же как себя, — сказал Макаров тихо и задумчиво. — Тебя, пожалуй, я больше не понимаю. Ты — с ними, но — на них не похож, — продолжал Макаров, не глядя на него. — Я думаю, что мы оба покорнейшие
слуги, но — чьи? Вот что я хотел бы понять. Мне роль покорнейшего
слуги претит. Помнишь, когда мы, гимназисты, бывали у писателя Катина — народника? Еще тогда понял я, что не
могу быть покорнейшим
слугой. А затем, постепенно, все-таки…
Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а
может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет
слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.
Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук.
Может быть, и бакенбардами своими он дорожил потому, что видел в детстве своем много старых
слуг с этим старинным, аристократическим украшением.
Сомнений, что все это именно так, как говорила старушка, не
могло быть ни малейших. Она научилась зорко следить за каждым шагом своего неуловимого должника и знала все его тайности от подкупленных его
слуг.
Просить бабушка не
могла своих подчиненных: это
было не в ее феодальной натуре. Человек, лакей,
слуга, девка — все это навсегда, несмотря ни на что, оставалось для нее человеком, лакеем,
слугой и девкой.
Конечно, они
могли бы
быть еще деятельнее, следовательно, жить в большем довольстве, не витать в этих хижинах, как птицы; но для этого надобно, чтоб и повелители их, то
есть испанцы,
были подеятельнее; а они стоят друг друга: tel maitre, tel valet [каков хозяин, таков и
слуга — фр.]».
Хозяин пригласил нас в гостиную за большой круглый стол, уставленный множеством тарелок и блюд с свежими фруктами и вареньями. Потом
слуги принесли графины с хересом, портвейном и бутылки с элем. Мы попробовали последнего и не
могли опомниться от удовольствия: пиво
было холодно как лед, так что у меня заныл зуб. Подали воды, тоже прехолодной. Хозяин объяснил, что у него
есть глубокие подвалы; сверх того, он нарочно велел нахолодить пиво и воду селитрой.
«Ну, это значит
быть без обеда», — думал я, поглядывая на две гладкие, белые, совсем тупые спицы, которыми нельзя взять ни твердого, ни мягкого кушанья. Как же и чем
есть? На соседа моего Унковского, видно, нашло такое же раздумье, а
может быть, заговорил и голод, только он взял обе палочки и грустно разглядывал их. Полномочные рассмеялись и наконец решили приняться за обед. В это время вошли опять
слуги, и каждый нес на подносе серебряную ложку и вилку для нас.
Здесь умер вчера, самоубийством, на краю города, один болезненный идиот, сильно привлеченный к настоящему делу, бывший
слуга и,
может быть, побочный сын Федора Павловича, Смердяков.
Пока он докучал всем своими слезами и жалобами, а дом свой обратил в развратный вертеп, трехлетнего мальчика Митю взял на свое попечение верный
слуга этого дома Григорий, и не позаботься он тогда о нем, то,
может быть, на ребенке некому
было бы переменить рубашонку.
— Вы обо всем нас
можете спрашивать, — с холодным и строгим видом ответил прокурор, — обо всем, что касается фактической стороны дела, а мы, повторяю это, даже обязаны удовлетворять вас на каждый вопрос. Мы нашли
слугу Смердякова, о котором вы спрашиваете, лежащим без памяти на своей постеле в чрезвычайно сильном,
может быть, в десятый раз сряду повторявшемся припадке падучей болезни. Медик, бывший с нами, освидетельствовав больного, сказал даже нам, что он не доживет,
может быть, и до утра.
Уж конечно, для того, чтобы, во-первых,
слуга Григорий, замысливший свое лечение и, видя, что совершенно некому стеречь дом,
может быть, отложил бы свое лечение и сел караулить.
А вот именно потому и сделали, что нам горько стало, что мы человека убили, старого
слугу, а потому в досаде, с проклятием и отбросили пестик, как оружие убийства, иначе
быть не
могло, для чего же его
было бросать с такого размаху?
Словно пьяные столкнулись оба — и барин, и единственный его
слуга — посреди двора; словно угорелые, завертелись они друг перед другом. Ни барин не
мог растолковать, в чем
было дело, ни
слуга не
мог понять, чего требовалось от него. «Беда! беда!» — лепетал Чертопханов. «Беда! беда!» — повторял за ним казачок. «Фонарь! Подай, зажги фонарь! Огня! Огня!» — вырвалось наконец из замиравшей груди Чертопханова. Перфишка бросился в дом.
— Я одна не
могу рассказать тебе этого, для этого мне нужна помощь моей старшей сестры, — той, которая давно являлась тебе. Она моя владычица и
слуга моя. Я
могу быть только тем, чем она делает меня; но она работает для меня. Сестра, приди на помощь.
— Так из благородных, милая? Так я тебя нанять не
могу. Какая же ты
будешь слуга? Ступай, моя милая, не
могу.
В этой гостиной, на этом диване я ждал ее, прислушиваясь к стону больного и к брани пьяного
слуги. Теперь все
было так черно… Мрачно и смутно вспоминались мне, в похоронной обстановке, в запахе ладана — слова, минуты, на которых я все же не
мог нe останавливаться без нежности.
Дети вообще любят
слуг; родители запрещают им сближаться с ними, особенно в России; дети не слушают их, потому что в гостиной скучно, а в девичьей весело. В этом случае, как в тысяче других, родители не знают, что делают. Я никак не
могу себе представить, чтоб наша передняя
была вреднее для детей, чем наша «чайная» или «диванная». В передней дети перенимают грубые выражения и дурные манеры, это правда; но в гостиной они принимают грубые мысли и дурные чувства.
Много толкуют у нас о глубоком разврате
слуг, особенно крепостных. Они действительно не отличаются примерной строгостью поведения, нравственное падение их видно уже из того, что они слишком многое выносят, слишком редко возмущаются и дают отпор. Но не в этом дело. Я желал бы знать — которое сословие в России меньше их развращено? Неужели дворянство или чиновники?
быть может, духовенство?
…Я ждал ее больше получаса… Все
было тихо в доме, я
мог слышать оханье и кашель старика, его медленный говор, передвиганье какого-то стола… Хмельной
слуга приготовлял, посвистывая, на залавке в передней свою постель, выругался и через минуту захрапел… Тяжелая ступня горничной, выходившей из спальной,
была последним звуком… Потом тишина, стон больного и опять тишина… вдруг шелест, скрыпнул пол, легкие шаги — и белая блуза мелькнула в дверях…
Пить чай в трактире имеет другое значение для
слуг. Дома ему чай не в чай; дома ему все напоминает, что он
слуга; дома у него грязная людская, он должен сам поставить самовар; дома у него чашка с отбитой ручкой и всякую минуту барин
может позвонить. В трактире он вольный человек, он господин, для него накрыт стол, зажжены лампы, для него несется с подносом половой, чашки блестят, чайник блестит, он приказывает — его слушают, он радуется и весело требует себе паюсной икры или расстегайчик к чаю.
Тюфяев
был настоящий царский
слуга, его оценили, но мало. В нем византийское рабство необыкновенно хорошо соединялось с канцелярским порядком. Уничтожение себя, отречение от воли и мысли перед властью шло неразрывно с суровым гнетом подчиненных. Он бы
мог быть статский Клейнмихель, его «усердие» точно так же превозмогло бы все, и он точно так же штукатурил бы стены человеческими трупами, сушил бы дворец людскими легкими, а молодых людей инженерного корпуса сек бы еще больнее за то, что они не доносчики.
Не
будучи в состоянии угомонить этот тайный голос, она бесцельно бродила по опустелым комнатам, вглядывалась в церковь, под сенью которой раскинулось сельское кладбище, и припоминала. Старик муж в могиле, дети разбрелись во все стороны, старые
слуги вымерли, к новым она примениться не
может… не пора ли и ей очистить место для других?
Таким образом, к отцу мы, дети,
были совершенно равнодушны, как и все вообще домочадцы, за исключением,
быть может, старых
слуг, помнивших еще холостые отцовские годы; матушку, напротив, боялись как огня, потому что она являлась последнею карательною инстанцией и притом не смягчала, а, наоборот, всегда усиливала меру наказания.
Но ни одна из перемен, происшедших в моем взгляде на вещи, не
была так поразительна для самого меня, как та, вследствие которой в одной из наших горничных я перестал видеть
слугу женского пола, а стал видеть женщину, от которой
могли зависеть, в некоторой степени, мое спокойствие и счастие.
Откуда он являлся, какое
было его внеслужебное положение,
мог ли он обладать какою-либо иною физиономией, кроме той, которую носил в качестве старосты, радел ли он где-нибудь самостоятельно, за свой счет, в своемуглу, за своимгоршком щей, под своимиобразами, или же, строго придерживаясь идеала «
слуги», только о том и сохнул, как бы барское добро соблюсти, — мне как-то никогда не приходило в голову поинтересоваться этим.
— Так-то вот мы и живем, — продолжал он. — Это бывшие слуги-то! Главная причина: никак забыть не
можем. Кабы-ежели бог нам забвение послал, все бы, кажется, лучше
было. Сломал бы хоромы-то, выстроил бы избу рублей в двести, надел бы зипун, трубку бы тютюном набил… царствуй! Так нет, все хочется, как получше. И зальце чтоб
было, кабинетец там, что ли, «мадам! перметте бонжур!», «человек! рюмку водки и закусить!» Вот что конфузит-то нас! А то как бы не жить! Житье — первый сорт!
— Да вы спросите, кто медали-то ему выхлопотал! — ведь я же! — Вы меня спросите, что эти медали-то стоят!
Может, за каждою не один месяц, высуня язык, бегал… а он с грибками да с маслицем! Конечно, я за большим не гонюсь… Слава богу! сам от царя жалованье получаю… ну, частная работишка тоже
есть… Сыт, одет… А все-таки, как подумаешь: этакой аспид, а на даровщину все норовит! Да еще и притесняет! Чуть позамешкаешься — уж он и тово… голос подает: распорядись… Разве я
слуга… помилуйте!
И таким образом, благодаря Наденьке, государство лишилось одного из лучших
слуг своих. И на этот раз узкий индивидуализм победил государственность. Спрашивается,
могла ли бы Наденька таким образом поступать, если бы в институте ей
было своевременно преподано ясное и отчетливое понятие о том, что такое государство? Но, увы! не о государстве и его требованиях толковали ей, а на все лады
пели...
— Ну, нет,
слуга покорный! надо еще об окончании своего собственного переселения подумать! — воскликнул генерал и тут же мысленно присовокупил: — А впрочем,
может быть, ничего и не
будет.
Будь у закона все такие
слуги, он
мог бы спать себе спокойно на своих полках и никогда не просыпаться…
Или,
может быть, нет ни одной даже самой пустой, случайной, капризной, насильственной или порочной человеческой выдумки, которая не нашла бы тотчас же исполнителя и
слуги?»
Забиякин. Ваше сиятельство изволите говорить: полицеймейстер! Но неужели же я до такой степени незнаком с законами, что осмелился бы утруждать вас, не обращавшись прежде с покорнейшею моею просьбой к господину полицеймейстеру! Но он не внял моему голосу, князь, он не внял голосу оскорбленной души дворянина… Я старый
слуга отечества, князь; я,
может быть, несколько резок в моей откровенности, князь, а потому не имею счастия нравиться господину Кранихгартену… я не имею утонченных манер, князь…
Вы здоровы, спокойны, у вас
есть занятия, которые вы любите; любящая жена ваша так слаба, что не
может заниматься ни домашним хозяйством, которое передано на руки
слуг, ни детьми, которые на руках нянек, ни даже каким-нибудь делом, которое бы она любила, потому что она ничего не любит, кроме вас.
Но вот, — и решительно не понимаю, как это всегда так случалось, — но я никогда не
мог отказаться от разных услужников и прислужников, которые сами ко мне навязывались и под конец овладевали мной совершенно, так что они по-настоящему
были моими господами, а я их
слугой; а по наружности и выходило как-то само собой, что я действительно барин, не
могу обойтись без прислуги и барствую.
Это
была особа старенькая, маленькая, желтенькая, вострорылая, сморщенная, с характером самым неуживчивым и до того несносным, что, несмотря на свои золотые руки, она не находила себе места нигде и попала в
слуги бездомовного Ахиллы, которому она
могла сколько ей угодно трещать и чекотать, ибо он не замечал ни этого треска, ни чекота и самое крайнее раздражение своей старой служанки в решительные минуты прекращал только громовым: «Эсперанса, провались!» После таких слов Эсперанса обыкновенно исчезала, ибо знала, что иначе Ахилла схватит ее на руки, посадит на крышу своей хаты и оставит там, не снимая, от зари до зари.
Когда я оделся и освежил голову потоками ледяной воды,
слуга доложил, что меня внизу ожидает дама. Он также передал карточку, на которой я прочел: «Густав Бреннер, корреспондент „Рифа“». Догадываясь, что
могу увидеть Биче Сениэль, я поспешно сошел вниз. Довольно мне
было увидеть вуаль, чтобы нравственная и нервная ломота, благодаря которой я проснулся с неопределенной тревогой, исчезла, сменясь мгновенно чувством такой сильной радости, что я подошел к Биче с искренним, невольным возгласом...
В две минуты Милославский и
слуга его
были уже совсем одеты. Они с трудом
могли выйти за ворота дома; вся их улица, ведущая на городскую площадь, кипела народом.
Какой приказчик, работник,
слуга Дикого
может быть столько загнан, забит, отрешен от своей личности, как его жена?
— Но у царя нашего
есть верные
слуги, они стерегут его силу и славу, как псы неподкупные, и вот они основали общество для борьбы против подлых затей революционеров, против конституций и всякой мерзости, пагубной нам, истинно русским людям. В общество это входят графы и князья, знаменитые заслугами царю и России, губернаторы, покорные воле царёвой и заветам святой старины, и даже,
может быть, сами великие…
Уважение к человеческому достоинству всех и каждого в нем
было развито до того, что он никогда не позволял
слуге снять с себя сапога; такая услуга его конфузила, и все, что он
мог сделать без помощи другого, он так и делал.
Охотник мечтать о дарованиях и талантах, погибших в разных русских людях от крепостного права, имел бы хорошую задачу расчислить, каких степеней и положений
мог достичь Патрикей на поприще дипломатии или науки, но я не знаю, предпочел ли бы Патрикей Семеныч всякий блестящий путь тому, что считал своим призванием:
быть верным
слугой своей великодушной княгине.
Слуга пошел доложить обо мне его жене, и я через растворенную дверь
могла ясно слышать разговор ее с другой дамою, которая
была у нее в гостях.
Поздно, поздно вечером приехал Борис Петрович домой; собаки встретили его громким лаем, и только по светящимся окнам можно
было узнать строение; ветер шумя качал ветелки, насаженные вокруг господского двора, и когда топот конский раздался, то
слуги вышли с фонарями навстречу, улыбаясь и внутренне проклиная барина, для которого они покинули свои теплые постели, а
может быть, что-нибудь получше.
Это
были люди, привыкшие жить в поле, гоняться за зверьми и неспособные к мирным чувствам, к сожалению и большой приверженности; вино, буйство, охота — их единственные занятия, не
могли внушить им много набожных мыслей; и если между ними и
был один верный, честный
слуга, то из осторожности молчал или удалялся.
Борис Петрович отправился в отъезжее поле, с новым своим стремянным и большою свитою, состоящей из собак и
слуг низшего разряда; даже в старости Палицын любил охоту страстно и спешил, когда только
мог, углубляться в непроходимые леса, жилища медведей, которые
были его главными врагами.