Полковой командир, в ту самую минуту, как он услыхал стрельбу и крик сзади, понял, что́ случилось что-нибудь ужасное с его полком, и мысль, что он, примерный, много лет служивший, ни в чем не виноватый офицер, мог быть виновен перед начальством в оплошности или нераспорядительности, так поразила его, что в ту же минуту, забыв и непокорного кавалериста-полковника и свою генеральскую важность, а главное — совершенно забыв про опасность и чувство самосохранения, он, ухватившись за
луку седла и шпоря лошадь, поскакал к полку под градом обсыпа̀вших, но счастливо миновавших его пуль.
Неточные совпадения
Звонок повторился с новой силой, и когда
Лука приотворил дверь, чтобы посмотреть на своего неприятеля, он даже немного попятился назад: в дверях стоял низенький толстый
седой старик с желтым калмыцким лицом, приплюснутым носом и узкими черными, как агат, глазами. Облепленный грязью татарский азям и смятая войлочная шляпа свидетельствовали о том, что гость заявился прямо с дороги.
— Ничего не будет, уж я чувствую, — сказал барон Пест, с замиранием сердца думая о предстоящем деле, но лихо на бок надевая фуражку и громкими твердыми шагами выходя из комнаты, вместе с Праскухиным и Нефердовым, которые тоже с тяжелым чувством страха торопились к своим местам. «Прощайте, господа», — «До свиданья, господа! еще нынче ночью увидимся», — прокричал Калугин из окошка, когда Праскухин и Пест, нагнувшись на
луки казачьих
седел, должно быть, воображая себя казаками, прорысили по дороге.
Из первого экипажа грузно вылез сам
Лука Назарыч, толстый
седой старик в длиннополом сюртуке и котиковом картузе с прямым козырем; он устало кивнул головой хозяину, но руки не подал.
Постояв с минуту, старик махнул рукой и побрел к выходу. Аристашка потом уверял, что
Лука Назарыч плакал. На площади у памятника старика дожидался Овсянников.
Лука Назарыч шел без шапки,
седые волосы развевались, а он ничего не чувствовал. Завидев верного крепостного слугу, он только махнул рукой: дескать, все кончено.
Скуластое характерное лицо с жирным налетом подернуто неприятною гримасой, как у больного, которому предстоит глотать горькое лекарство; густые
седые брови сдвинуты; растопыренные жирные пальцы несколько раз переходят от ручки дивана к туго перетянутой шелковою косынкой шее, —
Лука Назарыч сильно не в духе, а еще недавно все трепетали перед его сдвинутыми бровями.
Несмотря на эти уговоры, о. Сергей с мягкою настойчивостью остался при своем, что заставило
Луку Назарыча посмотреть на попа подозрительно: «Приглашают, а он кочевряжится… Вот еще невидаль какая!» Нюрочка ласково подбежала к батюшке и, прижавшись головой к широкому рукаву его рясы, крепко ухватилась за его руку. Она побаивалась
седого сердитого старика.
Первый момент свидания вышел довольно натянутым, как Голиковский ни старался занять гостя.
Лука Назарыч как-то все ежился, точно ему было холодно, и только кряхтел, хмуря
седые брови. Наконец, он поднялся, застегнул сюртук на все пуговицы и проговорил...
«Идет город Рязань!» — сказал царь и повторил: «Подайте мой
лук!» Бросился Борис к коновязи, где стоял конь с саадаком, вскочил в
седло, только видим мы, бьется под ним конь, вздымается на дыбы, да вдруг как пустится, закусив удила, так и пропал с Борисом.
За опричниками ехал сам царь Иван Васильевич, верхом, в большом наряде, с колчаном у
седла, с золоченым
луком за спиною. Венец его шишака был украшен деисусом, то есть изображением на финифти спасителя, а по сторонам богородицы, Иоанна Предтечи и разных святых. Чепрак под ним блистал дорогими каменьями, а на шее у вороного коня вместо науза болталась собачья голова.
Зазвенел тугой татарский
лук, спела тетива, провизжала стрела, угодила Максиму в белу грудь, угодила каленая под самое сердце. Закачался Максим на
седле, ухватился за конскую гриву; не хочется пасть добру молодцу, но доспел ему час, на роду написанный, и свалился он на сыру землю, зацепя стремя ногою. Поволок его конь по чисту полю, и летит Максим, лежа навзничь, раскидав белые руки, и метут его кудри мать сыру-земли, и бежит за ним по полю кровавый след.
Качаясь в
седлах, мимо проскакали два всадника с винтовками за плечами. Через несколько минут, догоняя их, еще один промчался карьером, пригнувшись к
луке и с пьяной беспощадностью сеча лошадь нагайкою.
Задумавшись ехал мрачный горбач, сложа руки на груди и повеся голову; его охотничья плеть моталась на передней
луке казацкого
седла, и добрый степной конь его, горячий, щекотливый от природы, понемногу стал прибавлять ходу, сбился на рысь, потом, чувствуя, что повода висят покойно на его мохнатой шее, зафыркал, прыгнул и ударился скакать…
Что это? Сон или действительность? Прямо на меня во весь опор неслась лошадь передового кабардинца.
Седой бородатый всадник по-юношески ловко изогнулся в
седле. Рослая фигура старика все ниже клонилась к
луке, чалма, скользнув вдоль крупа лошади, белела теперь у ног коня,
седая борода мела узкую тропинку… Быстрое, ловкое, неожиданное движение — и гость-кабардинец, совсем припав к земле, на всем скаку зубами выхватил торчащий из земли кинжал и снова взлетел в
седло, не выпуская изо рта добычу.
Верхом на вороном коне, с чепраком, блиставшим дорогими камнями, с болтавшеюся на шее коня собачьею головою вместо пауза, одетый в «большой наряд», с золоченым
луком за спиною и с колчаном у
седла, он стоял на лобном месте среди спешившихся бояр и опричников.
По середине освещенного луной двора стояла высокая худая фигура мерина с высоким
седлом, с торчащей шишкой
луки. Лошади неподвижно и в глубоком молчании стояли вокруг него, как будто они что-то новое, необыкновенное узнали от него. И точно, новое и неожиданное они узнали от него.
Наташа спустилась с лесенки и стала отвязывать от загородки лошадь. Сергей Андреевич, задумчиво теребя бороду, молча смотрел, как Наташа взнуздывала лошадь, как Даев подтягивал на
седле подпруги. Наташа перекинула поводья на
луку.
В числе провожавших покойника шел один, несколько поодаль от вереницы, двигавшейся по правому тротуару, и
Лука Иванович Присыпкин. Запахивался он все еще в зимнюю свою шубку. Сильно он горбился и даже упирался на палку. В лице он не очень похудел, но цвет щек стал еще непригляднее, бородку он отрастил, и
седой волос уже заметно серебрил ее.