Неточные совпадения
— Но разве мало прекрасных стихов без объяснений в любви? А гражданские мотивы? Томас Гуд, Некрасов. О, сколько
поэтов! Песни о труде, о поруганной
личности, наконец, бурные призывы, как у Лопе де Вега и у нашего московского
поэта Пальмина, ни разу не упомянувшего слово «любовь» и давшего бессмертный «Реквием».
Поверьте, так как
поэт всюду вносит свою
личность, и чем вернее он себе, чем откровеннее, тем выше его лиризм, тем сильнее он потрясает ваше сердце; то же с актером: чему он не сочувствует, того он не выразит или выразит учено, холодно; вы не забывайте, он все же себя вводит в лицо, созданное
поэтом.
Греция, умевшая развивать индивидуальности до какой-то художественной оконченности и высоко человеческой полноты, мало знала в цветущие времена свои ученых в нашем смысле; ее мыслители, ее историки, ее
поэты были прежде всего граждане, люди жизни, люди общественного совета, площади, военного стана; оттого это гармонически уравновешенное, прекрасное своим аккордом, многостороннее развитие великих
личностей, их науки и искусства — Сократа, Платона, Эсхила, Ксенофонта и других.
Обыкновенно говорят: «
Поэт наблюдает множество живых индивидуальных
личностей; ни одна из них не может служить полным типом; но он замечает, что в каждой из них есть общего, типического; отбрасывая в сторону все частное, соединяет в одно художественное целое разбросанные в различных людях черты и таким образом создает характер, который может быть назван квинт-эссенциею действительных характеров».
Есть одна литературная
личность, именно В. Гюго, который, и как
поэт и как гражданин, занимает исключительное положение.
Сам Гете, этот Протей из
поэтов, стремившийся обнять все как в мире природы, так и в мире наук, показал уже сим самым наукообразным стремленьем своим
личность свою, исполненную какой-то германской чинности и теоретически-немецкого притязанья подладиться ко всем временам и векам.
Теперь уже ничем не возьмешь — ни своеобразьем ума своего, ни картинной
личностью характера, ни гордостью движений своих, — христианским, высшим воспитаньем должен воспитаться теперь
поэт.
Каким образом сквозь
личности всех
поэтов пронеслась его собственная
личность — это загадка, но она так и видится всем.
Журналы достигнули только того, что сбили и спутали понятия публики о наших
поэтах, так что в глазах ее
личность каждого
поэта теперь двоится, и никто не может представить себе определительно, что такое из них всяк в существе своем.
Пробежав оглавление стихотворений его, видишь: одно взято из Шиллера, другое из Уланда, третье у Вальтер Скотта, четвертое у Байрона, и всё — вернейший сколок, слово в слово,
личность каждого
поэта удержана, негде было и высунуться самому переводчику; но когда прочтешь несколько стихотворений вдруг и спросишь себя: чьи стихотворения читал? — не предстанет перед глаза твои ни Шиллер, ни Уланд, ни Вальтер Скотт, но
поэт, от них всех отдельный, достойный поместиться не у ног их, но сесть с ними рядом, как равный с равным.
Произвел ли влиянье на других хотя
личностью собственного характера, гениальными заблужденьями, как Байрон и как даже многие второстепенные и низшие
поэты?
Все наши русские
поэты: Державин, Жуковский, Батюшков удержали свою
личность.
При мысли о всяком
поэте представляется больше или меньше
личность его самого.
Переводчик теряет собственную
личность, но Жуковский показал ее больше всех наших
поэтов.