Неточные совпадения
Заметив, что Дронов называет голодного червя — чевряком, чреваком, чревоедом, Клим не поверил ему. Но, слушая таинственный шепот, он с удивлением видел пред собою другого мальчика, плоское
лицо нянькина
внука становилось красивее, глаза его не бегали, в зрачках разгорался голубоватый огонек радости, непонятной Климу. За ужином Клим передал рассказ Дронова отцу, — отец тоже непонятно обрадовался.
Рассказал Дронов с удовольствием, почти не угашая улыбку на скуластом
лице, и Самгин должен был отметить, что эта улыбка делает топорное
лицо нянькина
внука мягче, приятней.
Если когда-нибудь и случалось противоречие, какой-нибудь разлад, то она приписывала его никак не себе, а другому
лицу, с кем имела дело, а если никого не было, так судьбе. А когда явился Райский и соединил в себе и это другое
лицо и судьбу, она удивилась, отнесла это к непослушанию
внука и к его странностям.
Сто лет по смерти его еще могут запомнить дети его али
внуки его, еще видевшие
лицо его, а затем хоть и может продолжаться память его, но лишь устная, мысленная, ибо прейдут все видевшие живой лик его.
Еще далее — и исчезнет даже и этот внук-мизантроп; явятся новые
лица, еще неизвестные, и новый мираж; но какие же
лица?
Она только что самодовольно учила Лукерью, как замешивать опару, когда Миша, шестилетний
внук, в фартучке, на кривых ножках, в штопаных чулочках, прибежал в кухню с испуганным
лицом.
Вечером, в середине июля, на берегу полесской речонки Зульни лежали в густом лозняке два человека: нищий из села Казимирки Онисим Козел и его
внук, Василь, мальчишка лет тринадцати. Старик дремал, прикрыв
лицо от мух рваной бараньей шапкой, а Василь, подперев подбородок ладонями и сощурив глаза, рассеянно смотрел на реку, на теплое, безоблачное небо, на дальний сосновый лес, резко черневший среди пожара зари.
Его жена Степанида, дети и
внуки вышли на улицу, чтобы посмотреть. Мало-помалу собралась толпа. Подошли Лычковы, отец и сын, оба безбородые с рождения, с опухшими
лицами и без шапок. Подошел и Козов, высокий худой старик с длинной, узкой бородой, с палкой крючком; он всё подмигивал своими хитрыми глазами и насмешливо улыбался, как будто знал что-то.
Его тусклые и воспалённые глаза старика, с красными, опухшими веками, беспокойно моргали, а испещрённое морщинами
лицо замерло в выражении томительной тоски. Он то и дело сдержанно кашлял и, поглядывая на
внука, прикрывал рот рукой. Кашель был хрипл, удушлив, заставлял деда приподниматься с земли и выжимал на его глазах крупные капли слёз.
— Внук-то, хорош? Четыре года всего, а умен, так умен, что не могу я вам этого выразить. Руку приложил, а? — В восторге от остроумной шутки, отец дьякон хлопал себя руками по коленям и сгибался от приступа неудержимого, тихого смеха. И
лицо его, давно не видевшее воздуха, изжелта-бледное, становилось на минуту
лицом здорового человека, дни которого еще не сочтены. И голос его делался крепким и звонким, и бодростью дышали звуки трогательной песни...
У нас был старый старик, Пимен Тимофеич. Ему было 90 лет. Он жил у своего
внука без дела. Спина у него была согнутая, он ходил с палкой и тихо передвигал ногами. Зубов у него совсем не было,
лицо было сморщенное. Нижняя губа его тряслась; когда он ходил и когда говорил, он шлепал губами, и нельзя было понять, что он говорит.
Чтобы скорее ознакомить читателя с этими
лицами, скажем, что Ганне была одна из старух, которые в роковой для Густава вечер поджидали своего посланного у вяза с тремя соснами,
внук был рыжеволосый Мартышка.