Неточные совпадения
Сейчас за плотиной громадными железными коробками стояли три доменных печи, выметывавшие вместе с клубами дыма широкие огненные языки; из-за них поднималось несколько дымившихся высоких железных труб. На заднем плане смешались в сплошную кучу
корпуса разных
фабрик, магазины и еще какие-то здания без окон и труб. Река Шатровка, повернув множество колес и шестерен, шла дальше широким, плавным разливом. По обоим ее берегам плотно рассажались дома заводских служащих и мастеровых.
При входе в этот
корпус Луку Назарыча уже встречал заводский надзиратель Подседельников, держа снятую фуражку наотлет. Его круглое розовое лицо так и застыло от умиления, а круглые темные глаза ловили каждое движение патрона. Когда рассылка сообщил ему, что Лука Назарыч ходит по
фабрике, Подседельников обежал все
корпуса кругом, чтобы встретить начальство при исполнении обязанностей. Рядом с ним вытянулся в струнку старик уставщик, — плотинного и уставщика рабочие звали «сестрами».
Сидор Карпыч каждый вечер исправно являлся на
фабрику и обходил все
корпуса, где шла огненная работа.
Растворились железные двери громадных
корпусов, загремело железо в амбарах, повернулись тяжелые колеса, и вся
фабрика точно проснулась после тяжелого летаргического сна.
Они вдвоем обходили все
корпуса и подробно осматривали, все ли в порядке. Мертвым холодом веяло из каждого угла, точно они ходили по кладбищу. Петра Елисеича удивляло, что
фабрика стоит пустая всего полгода, а между тем везде являлись новые изъяны, требовавшие ремонта и поправок. Когда
фабрика была в полном действии, все казалось и крепче и лучше. Явились трещины в стенах, машины ржавели, печи и горны разваливались сами собой, водяной ларь дал течь, дерево гнило на глазах.
У Морока знакомых была полна
фабрика: одни его били, других он сам бил. Но он не помнил ни своего, ни чужого зла и добродушно раскланивался направо и налево. Между прочим, он посидел в кричном
корпусе и поговорил ни о чем с Афонькой Туляком, дальше по пути завернул к кузнецам и заглянул в новый
корпус, где пыхтела паровая машина.
Петр Елисеич, как всякий заводский человек, горячо любил свою
фабрику и теперь с особенным удовольствием ходил по
корпусам в сопровождении своей свиты из уставщика, дозорных и надзирателя.
Когда Петр Елисеич пришел в девять часов утра посмотреть
фабрику, привычная работа кипела ключом. Ястребок встретил его в доменном
корпусе и провел по остальным. В кричном уже шла работа, в кузнице, в слесарной, а в других только еще шуровали печи, смазывали машины, чинили и поправляли. Под ногами уже хрустела фабричная «треска», то есть крупинки шлака и осыпавшееся с криц и полос железо — сор.
Бездействовавшая
фабрика походила на парализованное сердце: она остановилась, и все кругом точно омертвело. Стоявшая молча
фабрика походила на громадного покойника, лежавшего всеми своими железными членами в каменном гробу. Именно такое чувство испытывал Петр Елисеич каждый раз, когда обходил с Никитичем фабричные
корпуса.
Можно себе представить удивление Никитича, когда после двенадцати часов ночи он увидал проходившего мимо его
корпуса Петра Елисеича. Он даже протер себе глаза: уж не блазнит ли, грешным делом? Нет, он, Петр Елисеич… Утром рано он приходил на
фабрику каждый день, а ночью не любил ходить, кроме редких случаев, как пожар или другое какое-нибудь несчастие. Петр Елисеич обошел все
корпуса, осмотрел все работы и завернул под домну к Никитичу.
В глубине
корпуса показался яркий свет, который разом залил всю
фабрику.
Доменные печи были выкрашены заново розовой краской, механический
корпус — бледно-сиреневой, катальная
фабрика — желтой и т. д.
— Не плачь! — говорил Павел ласково и тихо, а ей казалось, что он прощается. — Подумай, какою жизнью мы живем? Тебе сорок лет, — а разве ты жила? Отец тебя бил, — я теперь понимаю, что он на твоих боках вымещал свое горе, — горе своей жизни; оно давило его, а он не понимал — откуда оно? Он работал тридцать лет, начал работать, когда вся
фабрика помещалась в двух
корпусах, а теперь их — семь!
Вот он идёт рядом с Мироном по двору
фабрики к пятому
корпусу, этот
корпус ещё только вцепился в землю, пятый палец красной кирпичной лапы; он стоит весь опутанный лесами, на полках лесов возятся плотники, блестят их серебряные топоры, блестят стеклом и золотом очки Мирона, он вытягивает руку, точно генерал на старинной картинке ценою в пятачок, Митя, кивая головою, тоже взмахивает руками, как бы бросая что-то на землю.
День — серенький; небо, по-осеннему, нахмурилось; всхрапывал, как усталая лошадь, сырой ветер, раскачивая вершины ельника, обещая дождь. На рыжей полосе песчаной дороги качались тёмненькие фигурки людей, сползая к
фабрике; три
корпуса её, расположенные по радиусу, вцепились в землю, как судорожно вытянутые красные пальцы.
Светлый деревянный
корпус, где мы были, представлял резкий контраст с
фабрикой; молодой человек, машинист, одетый в замазанную машинным салом блузу, нагнувшись через перила, наливал из жестяной лейки жир в медную подушку маховика; около окна стоял плотный, приземистый старик с «правилом» в руке.
Вся площадь течением реки Пеньковки была разделена на две половины: в одной, налево от меня, высились три громадных доменных печи и механическая
фабрика, направо помещались три длинных
корпуса, занятых пудлинговыми печами, листокатальной, рельсокатальной и печью Сименса с громадной трубой.
Сейчас же под плотиной пустующие
корпуса упраздненного монетного двора и гранильной
фабрики.
Андрей. Идет ли, нейдет ли — уж на это мы не смотрим. Теперь время зимнее, у нас на
фабрике и немцы и англичане в таких тулупчиках ходят. Потому — бегать по
корпусам то в ткацкую, то в лоботорию…