Неточные совпадения
Через несколько мгновений поднимаю их — и вижу: мой Карагёз летит, развевая хвост, вольный как
ветер, а гяуры далеко один за другим тянутся по степи на измученных
конях.
И тут-то более всего пробовали себя наши молодые козаки, чуждавшиеся грабительства, корысти и бессильного неприятеля, горевшие желанием показать себя перед старыми, померяться один на один с бойким и хвастливым ляхом, красовавшимся на горделивом
коне, с летавшими по
ветру откидными рукавами епанчи.
По пути домой он застрял на почтовой станции, где не оказалось лошадей, спросил самовар, а пока собирали чай, неохотно посыпался мелкий дождь, затем он стал гуще, упрямее, крупней, — заиграли синие молнии, загремел гром, сердитым
конем зафыркал
ветер в печной трубе — и начал хлестать, как из ведра, в стекла окон.
И поплыл, как гоголь, по волне,
Полетел, как
ветер, на
коне.
Он принимался чуть не сам рубить мачтовые деревья, следил прилежнее за работами на пильном заводе, сам, вместо приказчиков, вел книги в конторе или садился на
коня и упаривал его, скача верст по двадцати взад и вперед по лесу, заглушая свое горе и все эти вопросы, скача от них дальше, — но с ним неутомимо, как свистящий осенний
ветер, скакал вопрос: что делается на той стороне Волги?
В это время
ветер подул нам в спину. Медведь рявкнул, прижал уши и без оглядки пустился наутек. Через несколько минут подошли казаки с
конями.
Не сдержать табуна диких
коней, когда мчится он по широкой степи, не сдержать в чистом поле буйного
ветра, не сдержать и ярого потока речей, что ливнем полились с дрожащих, распаленных уст Фленушки. Брызжут очи пламенем, заревом пышет лицо, часто и высоко поднимается пышная грудь под тонкой белоснежной сорочкой.
— Гей, гей!.. Скажу тебе, хлопче, правду: были люди — во времена «Речи Посполитой»… Когда, например, гусарский регимент шел в атаку, то, понимаешь, — как буря: потому что за плечами имели крылья…
Кони летят, а в крыльях
ветер, говорю тебе, как ураган в сосновом бору… Иисус, Мария, святой Иосиф…
Так, глядя на зелень, на небо, на весь божий мир, Максим пел о горемычной своей доле, о золотой волюшке, о матери сырой дуброве. Он приказывал
коню нести себя в чужедальнюю сторону, что без
ветру сушит, без морозу знобит. Он поручал
ветру отдать поклон матери. Он начинал с первого предмета, попадавшегося на глаза, и высказывал все, что приходило ему на ум; но голос говорил более слов, а если бы кто услышал эту песню, запала б она тому в душу и часто, в минуту грусти, приходила бы на память…
Родина ты моя, родина! Случалось и мне в позднюю пору проезжать по твоим пустыням! Ровно ступал
конь, отдыхая от слепней и дневного жару; теплый
ветер разносил запах цветов и свежего сена, и так было мне сладко, и так было мне грустно, и так думалось о прошедшем, и так мечталось о будущем. Хорошо, хорошо ехать вечером по безлюдным местам, то лесом, то нивами, бросить поводья и задуматься, глядя на звезды!
Утро было свежее, солнечное. Бывшие разбойники, хорошо одетые и вооруженные, шли дружным шагом за Серебряным и за всадниками, его сопровождавшими. Зеленый мрак охватывал их со всех сторон.
Конь Серебряного, полный нетерпеливой отваги, срывал мимоходом листья с нависших ветвей, а Буян, не оставлявший князя после смерти Максима, бежал впереди, подымал иногда, нюхая
ветер, косматую морду или нагибал ее на сторону и чутко навастривал ухо, если какой-нибудь отдаленный шум раздавался в лесу.
Как усну, а лиман рокочет, а со степи теплый
ветер на меня несет, так точно с ним будто что-то плывет на меня чародейное, и нападает страшное мечтание: вижу какие-то степи,
коней, и все меня будто кто-то зовет и куда-то манит: слышу, даже имя кричит: «Иван!
Но вот этот трехглавый змей сполз и распустился: показались хребты
коней, махнул в воздухе хвост пристяжной; из-под
ветра взвеяла грива; тройка выровнялась и понеслась по мосту.
— «Не вихри, не
ветры в полях подымаются, не буйные крутят пыль черную: выезжает то сильный, могучий богатырь Добрыня Никитич на своем
коне богатырском, с одним Торопом-слугой; на нем доспехи ратные как солнышко горят; на серебряной цепи висит меч-кладенец в полтораста пуд; во правой руке копье булатное, на
коне сбруя красна золота.
Отца Наташа видит мало и редко… Сам Андрей не знает, как держать себя с дочкой-барышней… Смущается, будто робеет даже. Но Наташа любит отца. Любит его открытое лицо нестареющего красавца, его мозолистые руки, его зычный голос. Любит Наташа до безумия птицей лететь в быстрой тройке, управляемой отцом, по покрытым снегом полям Восходного… Рядом француженка m-lle Arlette, живая, молоденькая, веселая, как ребенок… Впереди отец… Стоит на передке тройки, гикает, свищет на быстрых, как
ветер,
коней.
Когда Федосей исчез за плетнем, окружавшим гумно, то Юрий привязал к сухой ветле усталых
коней и прилег на сырую землю; напрасно он думал, что хладный
ветер и влажность высокой травы, проникнув в его жилы, охладит кровь, успокоит волнующуюся грудь… все призраки, все невероятности, порождаемые сомнением ожидания, кружились вокруг него в несвязной пляске и невольно завлекали воображение всё далее и далее, как иногда блудящий огонек, обманчивый фонарь какого-нибудь зловредного гения, заводит путника к самому краю пропасти…
Но вашу кровь пролить желаю
Я только с нынешнего дня!»
Он бьет и дергает
коня,
И
конь летит как
ветер степи...
— Быстрее, Смелый! Быстрее, товарищ! — И смуглая маленькая рука, выскользнув из-под полы косматой бурки, нежно потрепала влажную, в пене, спину статного вороного
коня…
Конь прибавил ходу и быстрее
ветра понесся по узкой горной тропинке над самым обрывом в зияющую громадной черной пастью бездну…
Шея его словно лебединая, грива встала крылом, ноздри огнем горят, из-под ног мечет он искры и землю — вольный
конь летит с вольным
ветром взапуски.
Макар замолчал и, спрятав в кисет трубку, запахнул на груди чекмень. Накрапывал дождь,
ветер стал сильнее, море рокотало глухо и сердито. Один за другим к угасающему костру подходили
кони и, осмотрев нас большими умными глазами, неподвижно останавливались, окружая нас плотным кольцом.
Ветер выл жалобно и тихо, во тьме ржали
кони, из табора плыла нежная и страстная песня-думка.
С моря дул влажный холодный
ветер, разнося по степи задумчивую мелодию плеска набегавшей на берег волны и шелеста прибрежных кустов. Изредка его порывы приносили с собой сморщенные, желтые листья и бросали их в костер, раздувая пламя, окружавшая нас мгла осенней ночи вздрагивала и, пугливо отодвигаясь, открывала на миг слева — безграничную степь, справа — бесконечное море и прямо против меня — фигуру Макара Чудры, старого цыгана, — он сторожил
коней своего табора, раскинутого шагах в пятидесяти от нас.
Гей-гей! В груди горит огонь,
А степь так широка!
Как
ветер, быстр мой борзый
конь,
Тверда моя рука!
Но если лошади сохранят силу для того, чтобы брести как-нибудь, шаг за шагом, то можно питать надежду, что
кони, идучи по
ветру, сами выйдут как-нибудь на дорогу и привезут нас к какому-нибудь жилью.
Раскаты его баса гремели в воздухе подобно трубному звуку, и его крупная, тучная фигура с красной толстой головой, сизыми огромными, развевающимися по
ветру бакенбардами, с черными толстыми бровями над маленькими, блестевшими, как угли, глазами, когда он, сидя на
коне, командовал бригадой, была самая внушительная.
— Хоша и пух
ветром пустишь, а где шелудивый
конь валялся, там не след чистой негой наступать: лишай сядет. Извини, дорогой гость, и не прими за остуду, а от нашей крови тебе жены не будет, — заключила ему с поклоном, вставши из-за стола, Байцурова.
Но вот этот трехглавый змей сполз, показались хребты
коней, махнул в воздухе хвост пристяжной из-под
ветра; тройка выравнялась и понеслась по мосту, мерно и в такт ударяя подковами о звонкие доски.
Страдания Байцурова, как себе можно представить, были ужасны: его дитя представлялось ему отсюда беззащитной в самой леденящей кровь обстановке: она трепеталась перед ним в тороках на крупе
коня, простирая свои слабые ручонки к нему, к отцу своему, в котором ее детская головка видела всегда идеал всякой справедливости и мощи; он слышал ее стоны, подхватываемые и раздираемые в клочки буйным осенним
ветром; он видел ее брошенную в позорную постель, и возле ее бледного, заплаканного личика сверкали в глаза старику седые, щетинистые брови багрового Плодомасова.
«Как я могу за тобою следовать, — отвечал Ашик, — твой
конь летит, как
ветер, а я отягощен сумою».
Ветер злился, гудел и стонал,
Франты песню удалую пели,
Кучер громко подтягивал ей,
Кони, фыркая, вихрем летели,
Злой мороз пробирал до костей.
«Ночь давно ли наступила?
Полночь только что пробила.
Слышишь? Колокол гудит». —
«
Ветер стихнул; бор молчит;
Месяц в водный ток глядится;
Мигом борзый
конь домчится». —
«Где ж, скажи, твой тесный дом?» —
«Там, в Литве, краю чужом:
Хладен, тих, уединенный,
Свежим дерном покровенный;
Саван, крест, и шесть досток.
Едем, едем, путь далек».
«Переждем хоть время ночи;
Ветер встал от полуночи;
Хладно в поле, бор шумит;
Месяц тучами закрыт». —
«
Ветер буйный перестанет;
Стихнет бор, луна проглянет;
Едем, нам сто верст езды.
Слышишь?
Конь грызет бразды,
Бьет копытом с нетерпенья.
Миг нам страшен замедленья...
Садится Орша на
коня,
Дал знак рукой, гремя, звеня,
Средь вопля женщин и детей
Все повскакали на
коней,
И каждый с знаменьем креста
За ним проехал в ворота;
Лишь он, безмолвный, не крестясь,
Как бусурман, татарский князь,
К своим приближась воротам,
Возвел глаза — не к небесам;
Возвел он их на терем тот,
Где прежде жил он без забот,
Где нынче
ветер лишь живет,
И где, качая изредка
Дверь без ключа и без замка,
Как мать качает колыбель,
Поет гульливая метель!..
Меня сняли с
коня, бледного, чуть дышавшего. Я весь дрожал, как былинка под
ветром, так же как и Танкред, который стоял, упираясь всем телом назад, неподвижно, как будто врывшись копытами в землю, тяжело выпуская пламенное дыхание из красных, дымящихся ноздрей, весь дрожа, как лист, мелкой дрожью и словно остолбенев от оскорбления и злости за ненаказанную дерзость ребенка. Кругом меня раздавались крики смятения, удивления, испуга.