Неточные совпадения
— Так вот что, панове-братове, случилось в эту ночь. Вот до чего довел хмель! Вот какое поруганье оказал нам неприятель! У вас, видно, уже такое заведение:
коли позволишь удвоить порцию, так вы готовы так натянуться, что враг Христова воинства не только снимет с вас шаровары, но в самое
лицо вам начихает, так вы того не услышите.
— Стало быть, я с ним приятель большой…
коли знаю, — продолжал Раскольников, неотступно продолжая смотреть в ее
лицо, точно уже был не в силах отвести глаз, — он Лизавету эту… убить не хотел… Он ее… убил нечаянно… Он старуху убить хотел… когда она была одна… и пришел… А тут вошла Лизавета… Он тут… и ее убил.
Он сажал меня на колени себе, дышал в
лицо мое запахом пива, жесткая борода его неприятно
колола мне шею, уши.
— Еду охранять поместье, завод какого-то сенатора, администратора, вообще —
лица с весом! Четвертый раз в этом году. Мелкая сошка, ну и суют куда другого не сунешь. Семеновцы — Мин, Риман, вообще — немцы, за укрощение России получат на чаишко… здорово получат! А я, наверное, получу
колом по башке. Или — кирпичом… Пейте, французский…
Вот, например, на одной картинке представлена драка солдат с контрабандистами: герои режут и
колют друг друга, а
лица у них сохраняют такое спокойствие, какого в подобных случаях не может быть даже у англичан, которые тут изображены, что и составляет истинный комизм такого изображения.
Доктор выходил из избы опять уже закутанный в шубу и с фуражкой на голове.
Лицо его было почти сердитое и брезгливое, как будто он все боялся обо что-то запачкаться. Мельком окинул он глазами сени и при этом строго глянул на Алешу и
Колю. Алеша махнул из дверей кучеру, и карета, привезшая доктора, подъехала к выходным дверям. Штабс-капитан стремительно выскочил вслед за доктором и, согнувшись, почти извиваясь пред ним, остановил его для последнего слова.
Лицо бедняка было убитое, взгляд испуганный...
— Непременно! О, как я кляну себя, что не приходил раньше, — плача и уже не конфузясь, что плачет, пробормотал
Коля. В эту минуту вдруг словно выскочил из комнаты штабс-капитан и тотчас затворил за собою дверь.
Лицо его было исступленное, губы дрожали. Он стал пред обоими молодыми людьми и вскинул вверх обе руки.
И действительно,
Коля задал ему раз вопрос: «Кто основал Трою?» — на что Дарданелов отвечал лишь вообще про народы, их движения и переселения, про глубину времен, про баснословие, но на то, кто именно основал Трою, то есть какие именно
лица, ответить не мог, и даже вопрос нашел почему-то праздным и несостоятельным.
Между другими торговками, торговавшими на своих лотках рядом с Марьей, раздался смех, как вдруг из-под аркады городских лавок выскочил ни с того ни с сего один раздраженный человек вроде купеческого приказчика и не наш торговец, а из приезжих, в длиннополом синем кафтане, в фуражке с козырьком, еще молодой, в темно-русых кудрях и с длинным, бледным, рябоватым
лицом. Он был в каком-то глупом волнении и тотчас принялся грозить
Коле кулаком.
Но голос его пресекся, развязности не хватило,
лицо как-то вдруг передернулось, и что-то задрожало около его губ. Илюша болезненно ему улыбался, все еще не в силах сказать слова.
Коля вдруг поднял руку и провел для чего-то своею ладонью по волосам Илюши.
— Нет, не надо, благодарю. Вот этот хлебец возьму с собой,
коли дадите, — сказал Алеша и, взяв трехкопеечную французскую булку, положил ее в карман подрясника. — А коньяку и вам бы не пить, — опасливо посоветовал он, вглядываясь в
лицо старика.
— Да чего тебе! Пусть он к тебе на постель сам вскочит. Иси, Перезвон! — стукнул ладонью по постели
Коля, и Перезвон как стрела влетел к Илюше. Тот стремительно обнял его голову обеими руками, а Перезвон мигом облизал ему за это щеку. Илюшечка прижался к нему, протянулся на постельке и спрятал от всех в его косматой шерсти свое
лицо.
Опять-таки и то взямши, что никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто, начиная с самых даже высоких
лиц до самого последнего мужика-с, не сможет спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на всей земле, много двух, да и то, может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе, — то
коли так-с,
коли все остальные выходят неверующие, то неужели же всех сих остальных, то есть население всей земли-с, кроме каких-нибудь тех двух пустынников, проклянет Господь и при милосердии своем, столь известном, никому из них не простит?
Бабы хохотали. А
Коля шагал уже далеко с победоносным выражением в
лице. Смуров шел подле, оглядываясь на кричащую вдали группу. Ему тоже было очень весело, хотя он все еще опасался, как бы не попасть с Колей в историю.
— Ах, подарите мне! Нет, подарите пушечку лучше мне! — вдруг, точно маленькая, начала просить маменька.
Лицо ее изобразило горестное беспокойство от боязни, что ей не подарят.
Коля смутился. Штабс-капитан беспокойно заволновался.
Коля с важною миной в
лице прислонился и забору и стал ожидать появления Алеши.
Алеша появился скоро и спеша подошел к
Коле; за несколько шагов еще тот разглядел, что у Алеши было какое-то совсем радостное
лицо.
Она должна была очень визжать, потому что у собаки очень нежная кожа во рту… нежнее, чем у человека, гораздо нежнее! — восклицал неистово
Коля, с разгоревшимся и с сияющим от восторга
лицом.
— Ну, кто же основал? — надменно и свысока повернулся к нему
Коля, уже по
лицу угадав, что тот действительно знает, и, разумеется, тотчас же приготовившись ко всем последствиям. В общем настроении произошел, что называется, диссонанс.
Дело было именно в том, чтобы был непременно другой человек, старинный и дружественный, чтобы в больную минуту позвать его, только с тем чтобы всмотреться в его
лицо, пожалуй переброситься словцом, совсем даже посторонним каким-нибудь, и
коли он ничего, не сердится, то как-то и легче сердцу, а
коли сердится, ну, тогда грустней.
Около тропы стояли четыре
кола с грубыми изображениями человеческих
лиц.
—
Коли ты царь, — промолвил с расстановкой Чертопханов (а он отроду и не слыхивал о Шекспире), — подай мне все твое царство за моего коня — так и того не возьму! — Сказал, захохотал, поднял Малек-Аделя на дыбы, повернул им на воздухе, на одних задних ногах, словно волчком или юлою — и марш-марш! Так и засверкал по жнивью. А охотник (князь, говорят, был богатейший) шапку оземь — да как грянется
лицом в шапку! С полчаса так пролежал.
Впрочем, хлопоты Василисы Васильевны насчет воспитания Пантюши ограничились одним мучительным усилием: в поте
лица наняла она ему в гувернеры отставного солдата из эльзасцев, некоего Биркопфа, и до самой смерти трепетала, как лист, перед ним: ну, думала она,
коли откажется — пропала я! куда я денусь? где другого учителя найду?
Действительно, скоро опять стали попадаться деревья, оголенные от коры (я уже знал, что это значит), а в 200 м от них на самом берегу реки среди небольшой полянки стояла зверовая фанза. Это была небольшая постройка с глинобитными стенами, крытая корьем. Она оказалась пустой. Это можно было заключить из того, что вход в нее был приперт
колом снаружи. Около фанзы находился маленький огородик, изрытый дикими свиньями, и слева — небольшая деревянная кумирня, обращенная как всегда
лицом к югу.
— Я на собственном вашем восклицании основываюсь! — прокричал
Коля. — Месяц назад вы Дон-Кихота перебирали и воскликнули эти слова, что нет лучше «рыцаря бедного». Не знаю, про кого вы тогда говорили: про Дон-Кихота или про Евгения Павлыча, или еще про одно
лицо, но только про кого-то говорили, и разговор шел длинный…
— Небось! Я хоть и взял твой крест, а за часы не зарежу! — невнятно пробормотал он, как-то странно вдруг засмеявшись. Но вдруг все
лицо его преобразилось: он ужасно побледнел, губы его задрожали, глаза загорелись. Он поднял руки, крепко обнял князя и, задыхаясь, проговорил: — Так бери же ее,
коли судьба! Твоя! Уступаю!.. Помни Рогожина!
Когда
Коля кончил, то передал поскорей газету князю и, ни слова не говоря, бросился в угол, плотно уткнулся в него и закрыл руками
лицо. Ему было невыносимо стыдно, и его детская, еще не успевшая привыкнуть к грязи впечатлительность была возмущена даже сверх меры. Ему казалось, что произошло что-то необычайное, всё разом разрушившее, и что чуть ли уж и сам он тому не причиной, уж тем одним, что вслух прочел это.
Но кроме того, стала известна и еще одна странная черта его характера; и так как эта черта хорошая, то мы и поспешим ее обозначить: после каждого посещения Шнейдерова заведения Евгений Павлович, кроме
Коли, посылает и еще одно письмо одному
лицу в Петербург, с самым подробнейшим и симпатичным изложением состояния болезни князя в настоящий момент.
На обстоятельную, но отрывистую рекомендацию Гани (который весьма сухо поздоровался с матерью, совсем не поздоровался с сестрой и тотчас же куда-то увел из комнаты Птицына) Нина Александровна сказала князю несколько ласковых слов и велела выглянувшему в дверь
Коле свести его в среднюю комнату.
Коля был мальчик с веселым и довольно милым
лицом, с доверчивою и простодушною манерой.
— Это была такая графиня, которая, из позору выйдя, вместо королевы заправляла, и которой одна великая императрица в собственноручном письме своем «ma cousine» написала. Кардинал, нунций папский, ей на леве-дю-руа (знаешь, что такое было леве-дю-руа?) чулочки шелковые на обнаженные ее ножки сам вызвался надеть, да еще, за честь почитая, — этакое-то высокое и святейшее
лицо! Знаешь ты это? По
лицу вижу, что не знаешь! Ну, как она померла? Отвечай,
коли знаешь!
Младшая сестра ее, разевавшая рот, заснула в следующей комнате, на сундуке, но мальчик, сын Лебедева, стоял подле
Коли и Ипполита, и один вид его одушевленного
лица показывал, что он готов простоять здесь на одном месте, наслаждаясь и слушая, хоть еще часов десять сряду.
Коля вырвался, схватил сам генерала за плечи и как помешанный смотрел на него. Старик побагровел, губы его посинели, мелкие судороги пробегали еще по
лицу. Вдруг он склонился и начал тихо падать на руку
Коли.
Коля прошел в дверь совсем и подал князю записку. Она была от генерала, сложена и запечатана. По
лицу Коли видно было, как было ему тяжело передавать. Князь прочел, встал и взял шляпу.
— Так-с… А я вам скажу, что это нехорошо. Совращать моих прихожан я не могу позволить… Один пример поведет за собой десять других. Это называется совращением в
раскол, и я должен поступить по закону… Кроме этого, я знаю, что завелась у вас новая секта духовных братьев и сестер и что главная зачинщица Аграфена Гущина под именем Авгари распространяет это лжеучение при покровительстве хорошо известных мне
лиц. Это будет еще похуже совращения в
раскол, и относительно этого тоже есть свой закон… Да-с.
А теперь, — Женька вдруг быстро выпрямилась, крепко схватила
Колю за голые плечи, повернула его
лицом к себе, так что он был почти ослеплен сверканием ее печальных, мрачных, необыкновенных глаз, — а теперь,
Коля, я тебе скажу, что я уже больше месяца больна этой гадостью.
Около того места, где они только что сидели под каргиной, собрались все обитатели дома Анны Марковны и несколько посторонних людей. Они стояли тесной кучкой, наклонившись вниз.
Коля с любопытством подошел и, протиснувшись немного, заглянул между головами: на полу, боком, как-то неестественно скорчившись, лежал Ванька-Встанька.
Лицо у него было синее, почти черное. Он не двигался и лежал странно маленький, съежившись, с согнутыми ногами. Одна рука была у него поджата под грудь, а другая откинута назад.
Да и то надо сказать, разве
Коля, подобно большинству его сверстников, не видал, как горничная Фрося, такая краснощекая, вечно веселая, с ногами твердости стали (он иногда, развозившись, хлопал ее по спине), как она однажды, когда
Коля случайно быстро вошел в папин кабинет, прыснула оттуда во весь дух, закрыв
лицо передником, и разве он не видал, что в это время у папы было
лицо красное, с сизым, как бы удлинившимся носом, и
Коля подумал: «Папа похож на индюка».
Полуодетый
Коля вдруг бросил свой туалет, сел на кровать около Женьки и, закрыв ладонями
лицо, расплакался искренно, совсем по-детски…
Он видимо хмелел.
Лицо его изменилось и приняло какое-то злобное выражение. Ему, очевидно, хотелось язвить,
колоть, кусать, насмехаться. «Это отчасти и лучше, что он пьян, — подумал я, — пьяный всегда разболтает». Но он был себе на уме.
— Нет, — ответил он, и
лицо его приняло обычное равнодушно-ласковое выражение. — Ступай один,
коли хочешь; а кучеру скажи, что я не поеду.
Однажды пришла ему фантазия за один раз всю губернию ограбить — и что ж? Изъездил, не поленился, все закоулки, у исправников все карманы наизнанку выворотил, и, однако ж, не слышно было ропота, никто не жаловался. Напротив того, радовались, что первые времена суровости и лакедемонизма [16] прошли и что сердце ему отпустило. Уж
коли этакой человек возьмет, значит, он и защищать сумеет. Выходит, что такому
лицу деньги дать — все равно что в ломбард их положить; еще выгоднее, потому что проценты больше.
"18** года, марта… дня, нижеименованные
лица, быв спрошены, по
расколу и прикосновенности, без присяги, показали...
Лицом к оратору сидели: напротив — министры БюффИ, Деказ и прочие сподвижники Мак-Магона и своими деревянными физиономиями как бы говорили: хоть
кол на голове теши!
Коли хотите, этот вечный Тяпкин-Ляпкин, этот козел отпущения, в
лице которого мы стараемся устранить"созревшие времена", — ведь и это, пожалуй, тоже"новое слово"для западного человека, но опять-таки спрашивается: нужно ли оно ему?
— Станет побирать,
коли так размахивает! — решили другие в уме; но привести все это в большую ясность рискнул первый губернский архитектор — человек бы, кажется, с
лица глупый и часть свою скверно знающий, но имевший удивительную способность подделываться к начальникам еще спозаранку, когда еще они были от него тысячи на полторы верст. Не стесняясь особенно приличиями, он явился на постройку, отрекомендовал себя молодому человеку и тут же начал...
Довольно сильный утренний весенний мороз сковал грязь и ручьи,
колол под ногами и щипал мне
лицо и руки.
— А
коли он мне за то голову срубит? — сказал детина протяжно, и на глупом
лице его изобразилось опасение.
— Максимушка! — сказал он, принимая заискивающий вид, насколько позволяло зверское
лицо его, — не в пору ты уезжать затеял! Твое слово понравилось сегодня царю. Хоть и напугал ты меня порядком, да заступились, видно, святые угодники за нас, умягчили сердце батюшки-государя. Вместо чтоб казнить, он похвалил тебя, и жалованья тебе прибавил, и собольею шубой пожаловал! Посмотри,
коли ты теперь в гору не пойдешь! А покамест чем тебе здесь не житье?
— А ты красавец? У самого
лицо, как воронье яйцо…
коли я мохнорылый.
Солдат стоял в двери каюты для прислуги, с большим ножом в руках, — этим ножом отрубали головы курам,
кололи дрова на растопку, он был тупой и выщерблен, как пила. Перед каютой стояла публика, разглядывая маленького смешного человечка с мокрой головой; курносое
лицо его дрожало, как студень, рот устало открылся, губы прыгали. Он мычал...