Неточные совпадения
— Я надеюсь, что никакой
истории не выйдет, Евгений Васильич… Мне очень жаль, что ваше пребывание в моем доме получило такое… такой
конец. Мне это тем огорчительнее, что Аркадий…
Вам следовало именно вором притвориться, я позвонил бы в полицию, она бы вас увела и с миром отпустила к очередным вашим делам, тут и —
конец истории.
Закурив папиросу, Макаров дожег спичку до
конца и, опираясь плечом о косяк двери, продолжал тоном врача, который рассказывает коллеге
историю интересной болезни...
— «Скучную
историю» Чехова — читали? Забавно, а? Профессор всю жизнь чему-то учил, а под
конец — догадался: «Нет общей идеи». На какой же цепи он сидел всю-то жизнь? Чему же — без общей идеи — людей учил?
— Вот, я даже записала два, три его парадокса, например: «Торжество социальной справедливости будет началом духовной смерти людей». Как тебе нравится? Или: «Начало и
конец жизни — в личности, а так как личность неповторима,
история — не повторяется». Тебе скучно? — вдруг спросила она.
— Вы уж — кончили! Ученая ваша, какая-то там литературная, что ли, квалификация дошла до
конца концов, до смерти. Ставьте точку. Слово и дело дается вновь прибывшему в
историю, да, да!
«Попадет она в какую-нибудь
историю. Простодушна. В
конце концов — она милая…»
В
конце концов история — это памятная книга несчастий, страданий и вынужденных преступлений наших предков.
О личности Двоекурова «Глуповский летописец» упоминает три раза: в первый раз в «краткой описи градоначальникам», во второй — в
конце отчета о смутном времени и в третий — при изложении
истории глуповского либерализма (см. описание градоначальствования Угрюм-Бурчеева).
Очень может статься, что многое из рассказанного выше покажется читателю чересчур фантастическим. Какая надобность была Бородавкину делать девятидневный поход, когда Стрелецкая слобода была у него под боком и он мог прибыть туда через полчаса? Как мог он заблудиться на городском выгоне, который ему, как градоначальнику, должен быть вполне известен? Возможно ли поверить
истории об оловянных солдатиках, которые будто бы не только маршировали, но под
конец даже налились кровью?
И задача в том, чтобы
конец Европы и перелом
истории были пережиты человечеством в духовном углублении и с религиозным светом.
Конец Европы будет выступлением России и славянской расы на арену всемирной
истории, как определяющей духовной силы.
И
история окружает этот
конец фантастикой.
Наоборот, сильное чувство личности есть в том мужественном начале, которое начало
историю и хочет довести ее до
конца.
Вера сообщала, бывало, своей подруге мелочной календарь вседневной своей жизни, событий, ощущений, впечатлений, даже чувств, доверила и о своих отношениях к Марку, но скрыла от нее катастрофу, сказав только, что все кончено, что они разошлись навсегда — и только. Жена священника не знала
истории обрыва до
конца и приписала болезнь Веры отчаянию разлуки.
— Я буду рассказывать очень коротко, — сказала Вера Павловна: — начинается с меня; когда дойдет очередь до других, пусть они рассказывают. Но я предупреждаю вас, в
конце моей
истории есть секреты.
Раньше страшного и трагического
конца мира — говорит ее тихий и несмелый голос, прежде чем мир содрогнется предсмертной мукой, сверкнет на земле и луч Преображения, явлено будет, хотя в кратком предварении, Царство Христа на земле, к этому ведет вся
история, как своему пределу.
И с этой точки зрения можно сказать, что
история удалась, если она подготовила свой закономерный
конец и выход за
историю: так и «христианская кончина живота» есть в известном смысле апофеоз жизни и ее оправдание.
Как мы ощущаем
историю? остается ли еще онтологическое время? близок ли
конец?
Если там, на поверхности,
история как будто не умеет закончиться, то здесь она идет путем свершений, близясь к своей зрелости и
концу.
Напротив, конкретное время, которым и является
история, имеет и начало, и
конец; иначе говоря, оно представляет собой зон, некую завершенность, последовательно раскрывающуюся во времени.
Блудов, известный как продолжатель
истории Карамзина, не написавший ни строки далее, и как сочинитель «Доклада следственной комиссии» после 14 декабря, которого было бы лучше совсем не писать, принадлежал к числу государственных доктринеров, явившихся в
конце александровского царствования.
В
конце 1843 года я печатал мои статьи о «Дилетантизме в науке»; успех их был для Грановского источником детской радости. Он ездил с «Отечественными записками» из дому в дом, сам читал вслух, комментировал и серьезно сердился, если они кому не нравились. Вслед за тем пришлось и мне видеть успех Грановского, да и не такой. Я говорю о его первом публичном курсе средневековой
истории Франции и Англии.
Но мы объективируем самый
конец истории и представляем его себе в историческом времени.
Конец мира и
истории не может произойти в будущем, то есть в нашем времени.
Конец истории не есть историческое событие.
И вместе с тем
конец мира и
истории не может быть лишь потусторонним, совершенно по ту сторону
истории, он разом и по ту сторону и по эту сторону, он есть противоречие для нашей мысли, которое снимается, но не самой мыслью.
Конец истории есть
конец этой экстериоризации и объективации, возврат внутрь.
История, не имеющая
конца, была бы бессмысленна.
Два выхода открываются в вечность: индивидуальный выход через мгновение и исторический выход через
конец истории и мира.
В историческом времени нельзя мыслить
конец истории, он может быть лишь по ту сторону исторического времени.
Конец истории,
конец мира не фатален.
И так без
конца совершается трагикомедия
истории.
Но смысл
истории лежит за ее пределами и предполагает ее
конец.
Поэтому настоящая философия
истории есть философия
истории эсхатологическая, есть понимание исторического процесса в свете
конца.
Учение Вл. Соловьева о богочеловечестве, доведенное до
конца, должно бы привести к активной, а не пассивной эсхатологии, к сознанию творческого призвания человека в
конце истории, которое только и сделает возможным наступление
конца мира и второе пришествие Христа.
Л. Толстой не был эволюционистом, который хотел бы постепенного движения
истории к вожделенному
концу, к Царству Божьему.
Им овладевает пессимистический взгляд на
конец истории, который он чувствует приближающимся.
Конец этого мира,
конец истории зависит и от творческого акта человека.
Теократия, осуществленная в
истории, исключает эсхатологическую перспективу, она делает
конец как бы имманентным самой
истории.
Но, может быть, именно поэтому оно будет иметь исключительное отношение к
концу истории.
Теперь он верно представляет себе
конец истории катастрофическим.
Конец истории,
конец мира есть
конец богочеловеческий, он зависит и от человека, от человеческой активности.
Уже в
конце века и в начале нового века странный мыслитель Н. Федоров, русский из русских, тоже будет обосновывать своеобразный анархизм, враждебный государству, соединенный, как у славянофилов, с патриархальной монархией, которая не есть государство, и раскроет самую грандиозную и самую радикальную утопию, какую знает
история человеческой мысли.
— Вы простите меня за то, что я слишком много говорю о самом себе, — говорил Привалов останавливаясь. — Никому и ничего я не говорил до сих пор и не скажу больше… Мне случалось встречать много очень маленьких людей, которые вечно ко всем пристают со своим «я», — это очень скучная и глупая
история. Но вы выслушайте меня до
конца; мне слишком тяжело, больше чем тяжело.
Моя беседа с Карпом Ерофеичем затянулась далеко за полночь, и все
истории, которые он мне рассказывал, касались только каторги и ее героев, как, например, смотритель тюрьмы Селиванов, который под горячую руку отбивал кулаком замки у дверей и в
конце концов был убит арестантами за жестокое с ними обращение.
Этою очень короткою
историей восьми сахалинских Робинзонов исчерпываются все данные, относящиеся к вольной колонизации Северного Сахалина. Если необыкновенная судьба пяти хвостовских матросов и Кемца с двумя беглыми похожа на попытку к вольной колонизации, то эту попытку следует признать ничтожною и во всяком случае неудавшеюся. Поучительна она для нас разве в том отношении, что все восемь человек, жившие на Сахалине долго, до
конца дней своих, занимались не хлебопашеством, а рыбным и звериным промыслом.
Правда, в другое время он, конечно, вынес бы что-нибудь и гораздо пообиднее известия о совершенном небытии Капитона Еропегова, покричал бы, затеял бы
историю, вышел бы из себя, но все-таки в
конце концов удалился бы к себе наверх спать.
А в
конце концов все-таки мы замешаны, все-таки дочки ваши замешаны, Иван Федорыч, девицы, барышни, лучшего общества барышни, невесты; они тут находились, тут стояли, всё выслушали, да и в
истории с мальчишками тоже замешаны, радуйтесь, тоже тут были и слушали!
— Как! Точь-в-точь? Одна и та же
история на двух
концах Европы и точь-в-точь такая же во всех подробностях, до светло-голубого платья! — настаивала безжалостная Настасья Филипповна. — Я вам «Indеpendance Belge» пришлю!