Неточные совпадения
Это, однако, не помешало ему умереть в тот же день, не дождавшись уездного врача, которому при виде его едва остывшего
тела осталось только с грустным сознаньем бренности всего
земного потребовать «водочки с балычком».
Блестела золотая парча, как ржаное поле в июльский вечер на закате солнца; полосы глазета напоминали о голубоватом снеге лунных ночей зимы, разноцветные материи — осеннюю расцветку лесов; поэтические сравнения эти явились у Клима после того, как он побывал в отделе живописи, где «объясняющий господин», лобастый, длинноволосый и тощий, с развинченным
телом, восторженно рассказывая публике о пейзаже Нестерова, Левитана, назвал Русь парчовой, ситцевой и наконец — «чудесно вышитой по бархату
земному шелками разноцветными рукою величайшего из художников — божьей рукой».
Дергалось оно потому, что следующая буква, по мнению генерала, должна была быть «л», т. е. Иоанна д’Арк, по его мнению, должна была сказать, что души будут признавать друг друга только после своего очищения от всего
земного или что-нибудь подобное, и потому следующая буква должна быть «л», художник же думал, что следующая буква будет «в», что душа скажет, что потом души будут узнавать друг друга по свету, который будет исходить из эфирного
тела душ.
«Есть
тела небесные и
тела земные» — και σώματα επουράνια και σώματα επίγεια (1 Кор. 15:40), говорит апостол, намечая всю противоположность между телесностью святой, духовной и
земной, плотской.
И то, что мы в мире дальнем познаем как стремление каждого
земного существа к своей идее, как эрос творчества, муку и тревогу всей жизни, то в мире умопостигаемом, «в небе», есть предвечно завершенный блаженный акт, эротическое взаимопроникновение формы и материи, идеи и
тела, духовная, святая телесность.
Не только
тело человека несет на себе тяжесть
земного праха, но и душа его как бы затянута илом.
Напротив, разумная и словесная природа души, будучи сотворена вместе с
земным духом, получила от Бога оживляющий (ξωοποιόν) дух, которым сохраняет и оживляет соединенное с ним
тело» (с. 1147).
За царской властью никогда не признавалась Церковью непогрешимость ни в политических, ни в церковных вопросах, ей принадлежали права лишь в области церковного управления, которые естественно вытекают из отношения царя к Церкви в ее
земном, историческом
теле, но совершенно не распространяются ни на вероучение, ни на иерархию как таковую.
Каждая часть его вселенского организма соответствует определенной сефире, по образу его сотворен организм и
земного человека, его
тело [В одной из позднекаббалистических схем установляется следующее соответствие а) имен Божиих, б) чинов ангельских, в) небесных сфер, г) частей
тела, д) заповедей: 1.
Возненавидь
тело свое, смиряй его постом, бдением, бессчетными
земными поклонами, наложи на себя тяжелые вериги, веселись о каждой ране, о каждой болезни, держи себя в грязи и с радостью отдавай
тело на кормление насекомым — вот завет византийских монахов, перенесенный святошами и в нашу страну.
Их тянули к себе, восхищали и приводили в энтузиазм те необычайные акробатические трюки, которые на их глазах являлись чудесным преодолением как
земной тяжести, так и инертности человеческого
тела.
Когда, таким образом, надежда на
земную помощь и на врачей
тела исчезла, княгиня, как мы уже сказали, обратилась к помощи небесной — к врачам души.
«Существует только единственный путь достижения свободы — цели человечества, путь отрешения от этой маленькой жизни, этого маленького мира, от этой земли, небес,
тела,
земных чувств, путь отрешения от всех вещей» [См. Вивекананда.
Бодро, беспечно несешь ты и горе и радость
земные,
Крепко, могуче все
тело твое и здоровием пышет…
Это было естественно, этого и надо было ждать. Мы вышли из
земной атмосферы. Но так как-то все быстро, врасплох — что все кругом оробели, притихли. А мне — мне показалось даже легче под этим фантастическим, немым солнцем: как будто я, скорчившись последний раз, уже переступил неизбежный порог — и мое
тело где-то там, внизу, а я несусь в новом мире, где все и должно быть непохожее, перевернутое…
Я отыскивал его в истории человечества и в моем собственном сознании, и я пришел к ненарушимому убеждению, что смерти не существует; что жизнь не может быть иная, как только вечная; что бесконечное совершенствование есть закон жизни, что всякая способность, всякая мысль, всякое стремление, вложенное в меня, должно иметь свое практическое развитие; что мы обладаем мыслями, стремлениями, которые далеко превосходят возможности нашей
земной жизни; что то самое, что мы обладаем ими и не можем проследить их происхождения от наших чувств, служит доказательством того, что они происходят в нас из области, находящейся вне земли, и могут быть осуществлены только вне ее; что ничто не погибает здесь на земле, кроме видимости, и что думать, что мы умираем, потому что умирает наше
тело, — всё равно что думать, что работник умер потому, что орудия его износились.
В мгновения экстаза душа высоко поднималась над
земною жизнью и жалким своим
телом.
Глубокая пропасть ложится теперь между
телом человеческим и душою. Для Эмпедокла
тело — только «мясная одежда» души. Божественная душа слишком благородна для этого мира видимости; лишь выйдя из него, она будет вести жизнь полную и истинную. Для Пифагора душа сброшена на землю с божественной высоты и в наказание заключена в темницу
тела. Возникает учение о переселении душ, для древнего эллина чуждое и дико-непонятное.
Земная жизнь воспринимается как «луг бедствий».
И естественно было убеждение, что, когда душа вырвется из тесноты
земной жизни, когда сбросит с себя оковы
тела, то длительною станет для нее та жизнь, которую она мгновениями испытывала в состоянии экстаза.
Долгим и скорбным путем, переселяясь из
тела в
тело, душа должна очиститься от
земной скверны, пока, наконец, не удостоится полного освобождения от оков
земной жизни и не сольется с божеством.
— Спасти тебя, несмысленый, назло тебе же, спасти твое
тело от казни
земной, а душу от вечного мучения.
О, если бы за все скорби жизни
земной еще раз получить такую минуту при уходе из
тела!
Вцепился завод в землю, придавил её и, ненасытно алчный, сосёт дни и ночи, задыхаясь от жадности, воет, выплёвывая из раскалённых пастей огненную кровь земли. Остынет она, почернеет, — он снова плавит, гудит, гремит, расплющивая красное железо, брызжет искрами и, весь вздрагивая, тянет длинные живые полосы, словно жилы из
тела земного.
Тени плавают, задевают стебли трав; шорох и шёпот вокруг; где-то суслик вылез из норы и тихо свистит. Далеко на краю земли кто-то тёмный встанет — может, лошадь в ночном — постоит и растает в море тёплой тьмы. И снова возникает, уже в ином месте, иной формы… Так всю ночь бесшумно двигаются по полям немые сторожа
земного сна, ласковые тени летних ночей. Чувствуешь, что около тебя, на всём круге
земном, притаилась жизнь, отдыхая в чутком полусне, и совестно, что
телом твоим ты примял траву.
Словно таешь, прислонясь ко груди её, и растёт твоё
тело, питаясь тёплым и пахучим соком милой матери твоей; видишь себя неотрывно, навеки
земным и благодарно думаешь...
Самую жизнь свою перестал он чувствовать — как будто порвалась извечная связь
тела и духа, и, свободный от всего
земного, свободный от самого себя, поднялся дух на неведомые и таинственные высоты.
Англичанин не верит, а я выступил и разъясняю ему всю разницу: что ноне, мол, у светских художников не то искусство: у них краски масляные, а там вапы на яйце растворенные и нежные, в живописи письмо мазаное, чтобы только на даль натурально показывало, а тут письмо плавкое и на самую близь явственно; да и светскому художнику, говорю, и в переводе самого рисунка не потрафить, потому что они изучены представлять то, что в
теле земного, животолюбивого человека содержится, а в священной русской иконописи изображается тип лица небожительный, насчет коего материальный человек даже истового воображения иметь не может.
Когда же все
земное было устроено и Перегуд увидел, что житницы его полны, а век его иждивается и «лiта уже прошли як слiд по затону», то став взирать и ко вышняя, и когда занедужал один раз животом, и до того вредно, что мало чуть внутренности из него не выпали, то он тогда вспомянул о «часе воли божией» и начав воображать в своей фантазии; «Що тоди буде, як его казацкая душа мало-помалу да наконец совсем выскочит из
тела?
— Не верят, бо они тех талмудов да еще чего-нибудь пустого начитались и бог знает якии себе вытребеньки повыдумляли: який он буде Мессия и як он ни бы то никому не ведомо откуда явиться и по-земному царевать станет, а они станут понувать в мире… Але все то пустое: он пришел в нашем, в рабском
теле, и нам треба только держати его учительство. Прощайте!
— Скажи мне, отче!.. Скажи путь, в онь же пойду!.. — всем
телом дрожа и лобзая ноги Ардалиона, с исступлением говорил Гриша. — Отдам
тело на раздробление: узнать бы лишь тот путь и хоть на час един войти в райския светлицы
земных ангелов!.. Что нужно мне, отче, чтобы достигнуть светлаго собора избранных?..
Стоит Гриша, борзо, истово лестовку перебирая, бессчетно кладет
земные поклоны, а потом читает «Скитское покаянье»: «Согрешил есмь душею, и умом, и
телом, сном и леностью, во омрачениях бесовских, в мыслех нечистых».
— С родительского благословения, — глухо отвечал он, — а о душе его я двадцать четыре года непрестанно молюсь, по всей Рассее-матушке исколесил, у престолов всех угодников
земные поклоны клал, для того и с работ шесть раз бегал, холод и голод принимал, и
тело мое все плетьми исполосовано…
Что есть много в коренной природе нашей, нами позабытой, близкого закону Христа, — доказательство тому уже то, что без меча пришел к нам Христос, и приготовленная земля сердец наших призывала сама собой Его слово, что есть уже начала братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратанье людей было у нас родней даже и кровного братства, что еще нет у нас непримиримой ненависти сословья противу сословья и тех озлобленных партий, какие водятся в Европе и которые поставляют препятствие непреоборимое к соединению людей и братской любви между ними, что есть, наконец, у нас отвага, никому не сродная, и если предстанет нам всем какое-нибудь дело, решительно невозможное ни для какого другого народа, хотя бы даже, например, сбросить с себя вдруг и разом все недостатки наши, все позорящее высокую природу человека, то с болью собственного
тела, не пожалев самих себя, как в двенадцатом году, не пожалев имуществ, жгли домы свои и
земные достатки, так рванется у нас все сбрасывать с себя позорящее и пятнающее нас, ни одна душа не отстанет от другой, и в такие минуты всякие ссоры, ненависти, вражды — все бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия — один человек.