Неточные совпадения
— А вы думали нет?
Подождите, я и вас проведу, — ха, ха, ха! Нет, видите ли-с, я вам всю правду скажу. По поводу всех этих вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, — а впрочем, и всегда интересовала меня, — одна ваша статейка. «О преступлении»… или как там у вас, забыл название, не помню. Два
месяца назад имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть.
Он стоял и
ждал, долго
ждал, и чем тише был
месяц, тем сильнее стукало его сердце, даже больно становилось.
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется», и уже
ждал ее; да и мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что
месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь… теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах.
Матери не нравились в Левине и его странные и резкие суждения, и его неловкость в свете, основанная, как она полагала, на гордости, и его, по ее понятиям, дикая какая-то жизнь в деревне, с занятиями скотиной и мужиками; не нравилось очень и то, что он, влюбленный в ее дочь, ездил в дом полтора
месяца, чего-то как будто
ждал, высматривал, как будто боялся, не велика ли будет честь, если он сделает предложение, и не понимал, что, ездя в дом, где девушка невеста, надо было объясниться.
Вообще тот медовый
месяц, то есть
месяц после свадьбы, от которого, по преданию,
ждал Левин столь многого, был не только не медовым, но остался в воспоминании их обоих самым тяжелым и унизительным временем их жизни.
«Что им так понравилось?» подумал Михайлов. Он и забыл про эту, три года назад писанную, картину. Забыл все страдания и восторги, которые он пережил с этою картиной, когда она несколько
месяцев одна неотступно день и ночь занимала его, забыл, как он всегда забывал про оконченные картины. Он не любил даже смотреть на нее и выставил только потому, что
ждал Англичанина, желавшего купить ее.
На последнюю зиму он приехать не мог, — и вот мы видим его в мае
месяце 1859 года, уже совсем седого, пухленького и немного сгорбленного: он
ждет сына, получившего, как некогда он сам, звание кандидата.
— Ведьма, на пятой минуте знакомства, строго спросила меня: «Что не делаете революцию, чего
ждете?» И похвасталась, что муж у нее только в прошлом году вернулся из ссылки за седьмой год, прожил дома четыре
месяца и скончался в одночасье, хоронила его большая тысяча рабочего народа.
— Не могу,
ждет муж. Да, я замужем, пятый
месяц, — не знал? Впрочем, я еще не писала отцу.
Лучше
подождите: всего каких-нибудь два
месяца…»
Ждем судов наших и начинаем тревожиться. Ну, пусть транспорт медлит за противным NO муссоном, лавируя миль по двадцати в сутки, а шкуна? Вот уж два
месяца, как ушла; а ей сказано, чтоб долее семи недель не быть. Делают разные предположения.
Дальше выяснилось даже, что Митя, напротив, часто говорил ей во весь этот
месяц, что денег у него нет ни копейки. «С родителя своего все
ждал получить», — заключила Грушенька.
Он ужасно интересовался узнать брата Ивана, но вот тот уже жил два
месяца, а они хоть и виделись довольно часто, но все еще никак не сходились: Алеша был и сам молчалив и как бы
ждал чего-то, как бы стыдился чего-то, а брат Иван, хотя Алеша и подметил вначале на себе его длинные и любопытные взгляды, кажется, вскоре перестал даже и думать о нем.
«В тот весь
месяц не до них мне обоих было; я
ждала другого человека, предо мной виновного…
— Да и поскорее, а то они все уедут геморои лечить, и тогда три
месяца надо
ждать… Ну, а в случае неуспеха остается прошение на Высочайшее имя. Это тоже зависит от закулисной работы. И в этом случае готов служить, т. е. не в закулисной, а в составлении прошения.
Доктора положили свой запрет на нетерпеливые желания. «Надо
подождать, — говорили им, — три
месяца, четыре». Брачный алтарь
ждал, а любовь увлекла их вперед.
Вот, например, это было через неделю после визита, за который «очень благодарил» Бьюмонт Катерину Васильевну,
месяца через два после начала их знакомства; продажа завода была покончена, мистер Лотер собирался уехать на другой день (и уехал; не
ждите, что он произведет какую-нибудь катастрофу; он, как следует негоцианту, сделал коммерческую операцию, объявил Бьюмонту, что фирма назначает его управляющим завода с жалованьем в 1000 фунтов, чего и следовало ожидать, и больше ничего: какая ж ему надобность вмешиваться во что-нибудь, кроме коммерции, сами рассудите), акционеры, в том числе и Полозов, завтра же должны были получить (и получили, опять не
ждите никакой катастрофы: фирма Ходчсона, Лотера и К очень солидная) половину денег наличными, а другую половину — векселями на З — х месячный срок.
Между прочим, на этот раз я тут заметил грузина, который бродил, как тень, около входов в карцеры; он уже пять
месяцев сидит здесь, в темных сенях, как подозреваемый в отравлении, и
ждет расследования, которое до сих пор еще не началось.
Если сегодня не удалось уйти из тюрьмы через открытые ворота, то завтра можно будет бежать из тайги, когда выйдут на работу 20–30 человек под надзором одного солдата; кто не бежал из тайги, тот
подождет месяц-другой, когда отдадут к какому-нибудь чиновнику в прислуги или к поселенцу в работники.
— Больше
месяца, значит, придется
ждать, — молвил Веденеев.
— Ну, матушка, четыре
месяца ждала, четырех дней не хочешь
подождать, — с доброй улыбкой сказал дочери Зиновий Алексеич, да тут и вспомнил, что выдал перед чужим семейную тайну.
Третий
месяц Федот уж не вставал с печи. Хотя ему было за шестьдесят, но перед тем он смотрел еще совсем бодро, и потому никому не приходило в голову, что эту сильную, исполненную труда жизнь
ждет скорая развязка. О причинах своей болезни он отзывался неопределенно: «В нутре будто оборвалось».
О долге прежде ему не гребтелось, не думал Чапурин о сроке, знал, что Марья Гавриловна не то что полтора
месяца, целый год
подождет.
По предложению своего патрона Бокгарт привил чистую культуру гонококка одному больному, страдавшему прогрессивным параличом и находившемуся в последней стадии болезни; у него уже несколько
месяцев назад исчезла чувствительность, пролежни увеличивались с каждым днем, и в скором времени можно было
ждать смертельного исхода.
— Ну уж там бутон или не бутон — это дело девятое. Но почему, скажите, вам и не принять в них участия? Будто бы вам уж так к спеху требуется их выселить? Ну хоть
подождите немного, покамест я сам у помещика похлопочу. Чем вы рискуете, если
подождете с
месяц?
Экзамены кончены. Предстоит два
месяца свободы и поездка в Гарный Луг. Мать с сестрами и старший брат поедут через несколько дней на наемных лошадях, а за нами тремя пришлют «тройку» из Гарного Луга. Мы нетерпеливо
ждем.
— Два
месяца назад я здесь стоял за портьерой… вы знаете… а вы говорили с Татьяной Павловной про письмо. Я выскочил и, вне себя, проговорился. Вы тотчас поняли, что я что-то знаю… вы не могли не понять… вы искали важный документ и опасались за него…
Подождите, Катерина Николавна, удерживайтесь еще говорить. Объявляю вам, что ваши подозрения были основательны: этот документ существует… то есть был… я его видел; это — ваше письмо к Андроникову, так ли?
Я уже
ждал его целый
месяц.
Чувство это в продолжение 3-месячного странствования по станциям, на которых почти везде надо было
ждать и встречать едущих из Севастополя офицеров, с ужасными рассказами, постоянно увеличивалось и наконец довело до того бедного офицера, что из героя, готового на самые отчаянные предприятия, каким он воображал себя в П., в Дуванкòй он был жалким трусом и, съехавшись
месяц тому назад с молодежью, едущей из корпуса, он старался ехать как можно тише, считая эти дни последними в своей жизни, на каждой станции разбирал кровать, погребец, составлял партию в преферанс, на жалобную книгу смотрел как на препровождение времени и радовался, когда лошадей ему не давали.
— Что ж, — совершенно спокойно сказал старший офицер младшему, хотя за секунду перед этим он казался разъяренным, — уж 3
месяца едем,
подождем еще. Не беда — успеем.
— Пили уж, — серьезно возразил Золотухин и поглядел в окно на узкий серп
месяца, который низко и скучно стоял над городом. —
Подождем. Вот, может быть, собака залает. Помолчи.
…Не может быть! И
месяц я сыщически внимательно проглядывал на каждом приеме по утрам амбулаторную книгу, ожидая встретить фамилию жены внимательного слушателя моего монолога о сифилисе.
Месяц я
ждал его самого. И не дождался никого. И через
месяц он угас в моей памяти, перестал тревожить, забылся…
Помню, я пересек двор, шел на керосиновый фонарь у подъезда больницы, как зачарованный смотрел, как он мигает. Приемная уже была освещена, и весь состав моих помощников
ждал меня уже одетый и в халатах. Это были: фельдшер Демьян Лукич, молодой еще, но очень способный человек, и две опытных акушерки — Анна Николаевна и Пелагея Ивановна. Я же был всего лишь двадцатичетырехлетним врачом, два
месяца назад выпущенным и назначенным заведовать Никольской больницей.
— Я никак не
ждала тебя раньше как через
месяц, Nicolas!
Я особенно припоминаю ее в то мгновение: сперва она побледнела, но вдруг глаза ее засверкали. Она выпрямилась в креслах с видом необычной решимости. Да и все были поражены. Совершенно неожиданный приезд Николая Всеволодовича, которого
ждали у нас разве что через
месяц, был странен не одною своею неожиданностью, а именно роковым каким-то совпадением с настоящею минутой. Даже капитан остановился как столб среди комнаты, разинув рот и с ужасно глупым видом смотря на дверь.
— Высылкой денег;
подождите, — остановил Шатов, поспешно выдвинул из стола ящик и вынул из-под бумаг радужный кредитный билет, — вот, возьмите, сто рублей, которые вы мне выслали; без вас я бы там погиб. Я долго бы не отдал, если бы не ваша матушка: эти сто рублей подарила она мне девять
месяцев назад на бедность, после моей болезни. Но продолжайте, пожалуйста…
Но
ждет он
месяц,
ждет другой — нет против штатного положения облегчения, да и на-поди! Господа! да обратите же, наконец, внимание! Анна-то Ивановна ведь уж девятым тяжела ходит!
Ждет Иван Петрович
месяц,
ждет другой; кажной-то день жену бьет, а тестя непристойно обзывает — не берет.
Три
месяца я
ждал ответа.
Она все чего-то
ждала, все думала: вот пройдет
месяц, другой, и она войдет в настоящую колею, устроится в новом гнезде так, как мечтала о том, покидая Москву, будет ходить в деревню, наберет учениц и проч.
— Это вы напрасно, уж сколько времени я
жду… два
месяца…
— Два
месяца, — захохотала она. — Это, по-вашему, много… Люди по годам
ждут… Или я не стою, чтобы меня
подождать.
— Слушайте — вы с ума сошли! И не столько это — вообще вы… Чему вы радуетесь? Неужели вы можете забыть о том, что вас
ждет? Не сейчас — так все равно через
месяц, через два
месяца…
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через
месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее
ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
Изредка поглядывая на реку и дальний берег, слабо отделявшийся от воды при робком свете
месяца, он уже перестал думать о чеченцах и только
ждал времени будить товарищей и итти в станицу.
Вас
ждут неделю…
месяц…
ждут до сегодня, а вы всё не показываетесь…
— И ведь заметьте… Я своего заказа
жду два
месяца, и о нем ни слуху ни духу. А этому моментально и яйца прислали, и вообще всяческое содействие…
Третьего дня был у меня брат Михайло. Я рад был его видеть — это само собой разумеется, но рад был тоже и об тебе услышать, любезный друг Нарышкин. Решительно не понимаю, что с тобой сделалось. Вот скоро два
месяца, как мы виделись, и от тебя ни слова. Между тем ты мне обещал, проездом через Тулу, известить об Настеньке, которая теперь Настасья Кондратьевна Пущина. Признаюсь, я думал, что ты захворал, и несколько раз собирался писать, но с каждой почтой
поджидал от тебя инисиативы, чтоб потом откликнуться…
Читаю на русском перевод «Хижины дяди Тома» при первом номере «Современника». Перевод «Русского вестника» лучше, но хорошо, что и этот выдан вдруг сполна. Там публика должна
ждать несколько
месяцев. Я думаю, помещики и помещицы некоторые увидят, что кивают на Петра. [То есть русские издатели романа Бичер-Стоу имеют в виду отечественных помещиков-крепостников.]
Князь в течение целого
месяца терпеливо
ждал, что княжна Людмила Васильевна заговорит с ним о прошлом, даст повод ему начать этот разговор, но, увы, княжна, видимо, с умыслом избегала даже оставаться с ним наедине. Быть может, эта «умышленность» только казалась для его предубежденного взгляда, быть может, это была лишь случайность, но князю Сергею Сергеевичу от этого было не легче.