Неточные совпадения
— Вот тут, через три дома, — хлопотал он, — дом Козеля, немца, богатого… Он теперь, верно, пьяный, домой пробирался. Я его знаю… Он пьяница… Там у него семейство, жена, дети, дочь одна есть. Пока еще в больницу тащить, а тут, верно, в доме же
доктор есть! Я заплачу, заплачу!.. Все-таки уход будет свой,
помогут сейчас, а то он умрет до больницы-то…
Но когда он вернулся от
доктора и увидал опять ее страдания, он чаще и чаще стал повторять: «Господи, прости,
помоги», вздыхать и поднимать голову кверху: и почувствовал страх, что не выдержит этого, расплачется или убежит.
— Так вы думаете, что может быть благополучно? Господи, помилуй и
помоги! — проговорил Левин, увидав свою выезжавшую из ворот лошадь. Вскочив в сани рядом с Кузьмой, он велел ехать к
доктору.
Домашний
доктор давал ей рыбий жир, потом железо, потом лапис, но так как ни то, ни другое, ни третье не
помогало и так как он советовал от весны уехать за границу, то приглашен был знаменитый
доктор.
— А ты полагал, у меня вода в жилах? Но мне это кровопускание даже полезно. Не правда ли,
доктор?
Помоги мне сесть на дрожки и не предавайся меланхолии. Завтра я буду здоров. Вот так; прекрасно. Трогай, кучер.
Тогда, испуганный этим, он спрятался под защиту скуки, окутав ею себя, как облаком. Он ходил солидной походкой, заложив руки за спину, как Томилин, имея вид мальчика, который занят чем-то очень серьезным и далеким от шалостей и буйных игр. Время от времени жизнь
помогала ему задумываться искренно: в середине сентября, в дождливую ночь,
доктор Сомов застрелился на могиле жены своей.
Спивак поразила его тотчас же, как только вошла. Избитый Иноков нисколько не взволновал ее, она отнеслась к нему, точно к незнакомому. А кончив
помогать доктору, села к столу править листок и сказала спокойно, хотя — со вздохом...
Осмотрев больного тщательно (это был самый тщательный и внимательный
доктор во всей губернии, пожилой и почтеннейший старичок), он заключил, что припадок чрезвычайный и «может грозить опасностью», что покамест он, Герценштубе, еще не понимает всего, но что завтра утром, если не
помогут теперешние средства, он решится принять другие.
— Сударыня, если вы опытный
доктор, то я зато опытный больной, — слюбезничал через силу Митя, — и предчувствую, что если вы уж так следите за судьбой моею, то и
поможете ей в ее гибели, но для этого позвольте мне наконец изложить пред вами тот план, с которым я рискнул явиться… и то, чего от вас ожидаю… Я пришел, сударыня…
Данилушка, Лепешкин, Иван Яковлич и еще несколько человек исполнили это желание с особенным усердием и даже
помогли расшнуровать корсет.
Доктор осмотрел рану, послушал сердце и флегматически проговорил...
Устенька не могла не согласиться с большею половиной того, что говорил
доктор, и самым тяжелым для нее было то, что в ней как-то пошатнулась вера в любимых людей. Получился самый мучительный разлад, заставлявший думать без конца. Зачем
доктор говорит одно, а сам делает другое? Зачем Болеслав Брониславич, такой умный, добрый и любящий, кого-то разоряет и
помогает другим делать то же? А там, впереди, поднимается что-то такое большое, неизвестное, страшное и неумолимое.
В передней,
помогая раздеваться свахе,
доктор обнял ее и поцеловал в затылок, где золотистыми завитками отделялись короткие прядки волос. Прасковья Ивановна кокетливо ударила его по руке и убежала в свою комнату с легкостью и грацией расшалившейся девочки.
— Да, болезни ни для кого не сладки и тоже бывают разные. У меня купец знакомый был, так у него никакой особливой болезни не было, а только все тосковал. Щемит сердце, да и вся недолга. И
доктора лечили, и попы отчитывали, и к угодникам возили — ничего не
помогло.
Поступок
доктора Проценко был возмутителен, — об этом не может быть и спору; но ведь интересна и психология публики, горячо поаплодировавшей обвинительному приговору — и спокойно разошедшейся после этого по домам; расходясь, она говорила о жестокосердном корыстолюбии врачей, но ей и в голову не пришло хоть грошом
помочь тому бедняку, из-за которого был осужден д-р Проценко. Я представляю себе, что этот бедняк умел логически и последовательно мыслить. Он подходит к первому из публики и говорит...
— Повернись, Танюша, покажи! — увещевающе говорила старуха, снимая с больной полушубок. — Посмотрит
доктор, — бог даст,
поможет тебе, здорова будешь…
— Болен, друг, ногами пуще; до порога еще донесли ноженьки, а как вот тут сел, и распухли. Это у меня с прошлого самого четверга, как стали градусы (NB то есть стал мороз). Мазал я их доселе мазью, видишь; третьего года мне Лихтен,
доктор, Едмунд Карлыч, в Москве прописал, и
помогала мазь, ух
помогала; ну, а вот теперь
помогать перестала. Да и грудь тоже заложило. А вот со вчерашнего и спина, ажно собаки едят… По ночам-то и не сплю.
Из рассказов их и разговоров с другими я узнал, к большой моей радости, что
доктор Деобольт не нашел никакой чахотки у моей матери, но зато нашел другие важные болезни, от которых и начал было лечить ее; что лекарства ей очень
помогли сначала, но что потом она стала очень тосковать о детях и
доктор принужден был ее отпустить; что он дал ей лекарств на всю зиму, а весною приказал пить кумыс, и что для этого мы поедем в какую-то прекрасную деревню, и что мы с отцом и Евсеичем будем там удить рыбку.
Я умру с тоски; никакой
доктор мне не
поможет», — а также слова отца: «Матушка, побереги ты себя, ведь ты захвораешь, ты непременно завтра сляжешь в постель…» — слова, схваченные моим детским напряженным слухом на лету, между многими другими, встревожили, испугали меня.
Я вспомнил, как сам просил еще в Уфе мою мать ехать поскорее лечиться; но слова, слышанные мною в прошедшую ночь: «Я умру с тоски, никакой
доктор мне не
поможет», — поколебали во мне уверенность, что мать воротится из Оренбурга здоровою.
Доктор ждал гостя. Он не обременял его никакими вопросами,
помог ему хорошенько обриться; на счастье, Розанов умел стричь, он наскоро поправил Райнерову стрижку, дал ему теплые сапоги, шапку, немного белья и выпроводил на улицу часа за полтора до рассвета.
— Вставайте,
доктор! — кричала ему она, стуча рукою, — стыдно валяться. Кофейку напьемтесь. У меня что-то маленькая куксится; натерла ей животик бабковою мазью, все не
помогает, опять куксится. Вставайте, посмотрите ее, пожалуйста: может быть, лекарства какого-нибудь нужно.
И Женни дружилась с
доктором и искренно сожалела о его печальной судьбе, которой, по ее мнению,
помочь уж было невозможно.
— Мне уж советовали и другие, но никакие
доктора и оподельдоки не
помогут: мой недуг не физический…
— Я эту болезнь понимаю, только немцы ее лечить не могут, а тут надо какого-нибудь
доктора из духовного звания, потому что те в этих примерах выросли и
помогать могут; я сейчас пошлю туда русского
доктора Мартын-Сольского.
Он в самом деле немножко
помог Вере Иосифовне, и она всем гостям уже говорила, что это необыкновенный, удивительный
доктор.
Изыскивая, как бы и чем
помочь страдальцу и развлечь его, Терхов однажды привез к Егору Егорычу, с предварительного, разумеется, позволения от него, известнейшего в то время во всей Европе гомеопата-доктора, который, войдя к Егору Егорычу, первое, что сделал, — масонский знак мастера.
— Что же вы нас оставляете в такую минуту,
доктор? — умоляюще заговорил Ефим Андреич. — Мы впотьмах живем, ничего не знаем, а вы — человек образованный…
Помогите хоть чем-нибудь!
— Спасибо вам, гражданин
доктор, за капли. Уж так
помогли, так
помогли!.. Пожалуйте еще баночку.
— Терпи, терпи, — ласково бормотала Пелагея Ивановна, наклоняясь к женщине, —
доктор сейчас тебе
поможет…
— Водосточная,
доктор, водосточная, и я даже тогда
помогал им писать проект.
Да, бог мне
помог! В полчаса моего отсутствия случилось у Наташи такое происшествие, которое бы могло совсем убить ее, если б мы с
доктором не подоспели вовремя. Не прошло и четверти часа после моего отъезда, как вошел князь. Он только что проводил своих и явился к Наташе прямо с железной дороги. Этот визит, вероятно, уже давно был решен и обдуман им. Наташа сама рассказывала мне потом, что в первое мгновение она даже и не удивилась князю. «Мой ум помешался», — говорила она.
Я решился бежать к
доктору; надо было захватить болезнь. Съездить же можно было скоро; до двух часов мой старик немец обыкновенно сидел дома. Я побежал к нему, умоляя Мавру ни на минуту, ни на секунду не уходить от Наташи и не пускать ее никуда. Бог мне
помог: еще бы немного, и я бы не застал моего старика дома. Он встретился уже мне на улице, когда выходил из квартиры. Мигом я посадил его на моего извозчика, так что он еще не успел удивиться, и мы пустились обратно к Наташе.
Тотчас же она явилась у нас, привезя с собой на извозчике целый узел. Объявив с первого слова, что теперь и не уйдет от меня, и приехала, чтоб
помогать мне в хлопотах, она развязала узел. В нем были сиропы, варенья для больной, цыплята и курица, в случае если больная начнет выздоравливать, яблоки для печенья, апельсины, киевские сухие варенья (на случай если
доктор позволит), наконец, белье, простыни, салфетки, женские рубашки, бинты, компрессы — точно на целый лазарет.
Нелли не дала ему договорить. Она снова начала плакать, снова упрашивать его, но ничего не
помогло. Старичок все более и более впадал в изумление и все более и более ничего не понимал. Наконец Нелли бросила его, вскрикнула: «Ах, боже мой!» — и выбежала из комнаты. «Я был болен весь этот день, — прибавил
доктор, заключая свой рассказ, — и на ночь принял декокт…» [отвар (лат. decoctum)]
— Он умер, он умер! — вскричала она, — сейчас он тут сидел, говорил со мною — и вдруг упал и сделался недвижим… Боже мой! неужели нельзя
помочь? И мамы нет! Панталеоне, Панталеоне, что же
доктор? — прибавила она вдруг по-итальянски: — Ты ходил за
доктором?
Свежих людей редко видят в палате № 6. Новых помешанных
доктор давно уже не принимает, а любителей посещать сумасшедшие дома немного на этом свете. Раз в два месяца бывает во флигеле Семен Лазарич, цирюльник. Как он стрижет сумасшедших и как Никита
помогает ему делать это и в какое смятение приходят больные всякий раз при появлении пьяного улыбающегося цирюльника, мы говорить не будем.
Эти простые слова тронули Боброва. Хотя его и связывали с
доктором почти дружеские отношения, однако ни один из них до сих пор ни словом не подтвердил этого вслух: оба были люди чуткие и боялись колючего стыда взаимных признаний.
Доктор первый открыл свое сердце. Ночная темнота и жалость к Андрею Ильичу
помогли этому.
— Послушайте, я догадываюсь, что вас терзает… Поверьте, мне вас глубоко жаль, и я готов
помочь вам… Но… голубушка моя, — в голосе
доктора послышались слезы,милый мой Андрей Ильич… не можете ли вы перетерпеть как-нибудь? Вы только вспомните, скольких нам трудов стоило побороть эту поганую привычку! Беда, если я вам теперь сделаю инъекцию… вы уже больше никогда… понимаете, никогда не отстанете.
…До вас, верно, дошла весть, что в сентябре месяце я почувствовал облегчение, которого уже почти не смел надеяться, так долго гнездилась во мне болезнь в разных проявлениях… Теперь я и дышу и двигаюсь… Очень
помог мне здешний уездный
доктор Казанский… До октября месяца я безвыездно жил здесь…
Там, по словам Бобрищева-Пушкина, есть опытный, хороший
доктор, который, может быть, найдет возможность
помочь мне чем-нибудь вдобавок к гидропатии, которою я теперь себя неутомимо лечу…
— Лечусь, но
доктора не
помогают.
Кирилл Григорьевич отправил к нему своего
доктора, снабжая его лекарствами и кушаньями, и после выздоровления
помог ему выиграть тяжбу и наградил деньгами.
—
Доктор, может быть, вот этот пузырек
поможет вам определить истинные причины ожога у больной. Десять минут назад она в углу приемной полила себе руки из этого пузырька.
— Без тебя тут до обеда приходила Юлия, — сказала она. — Как я поглядела, она не очень-то верит своему папаше. Пусть, говорит, вас лечит мой папа, но вы все-таки потихоньку напишите святому старцу, чтобы он за вас помолился. Тут у них завелся старец какой-то. Юличка у меня зонтик свой забыла, ты ей пошли завтра, — продолжала она, помолчав немного. — Нет, уж когда конец, то не
помогут ни
доктора, ни старцы.
— Был. «Довольно, говорит, валяться, выписывайся!» Я умолил
доктора, чтобы меня не отпускали отсюда… Хорошо здесь, — тихо, скромно… Вот — Никита Егорович, читаем мы с ним библию. Семь лет читал её, всё в ней наизусть знает и может объяснить пророчества… Выздоровлю — буду жить с Никитой Егорычем, уйду от отца! Буду
помогать в церкви Никите Егорычу и петь на левом клиросе…
Когда же пришло третье извещение, что невестка вышла из близкой опасности, но что очень больна, что
доктора не могут ей
помочь и отправляют ее на кумыс, Степан Михайлович весьма прогневался на
докторов, говоря, что они людоморы, ничего не смыслят и поганят душу человеческую бусурманским питьем.
—
Доктор,
помогите! — позвали Ивана Ильича.
Починяя мое белье или
помогая Карповне около печки, она то напевала, то говорила о своем Владимире, об его уме, прекрасных манерах, доброте, об его необыкновенной учености, и я соглашался с нею, хотя уже не любил ее
доктора.
— Не плачь… слезами ничему не
поможешь, — сказала Марья Петровна. — Надо послать в Завидово за фельдшером… а, может быть, там застанут и
доктора…
Елена Андреевна(одна). Нет ничего хуже, когда знаешь чужую тайну и не можешь
помочь. (Раздумывая.) Он не влюблен в нее — это ясно, но отчего бы ему не жениться на ней? Она некрасива, но для деревенского
доктора, в его годы, это была бы прекрасная жена. Умница, такая добрая, чистая… Нет, это не то, не то…