Неточные совпадения
— Уж и дело! Труслив ты стал, кум! Затертый не первый раз запускает
лапу в помещичьи деньги, умеет концы прятать. Расписки, что ли, он
дает мужикам: чай, с глазу на глаз берет. Погорячится немец, покричит, и будет с него. А то еще дело!
Сатана играет с богом
в карты,
Короли и
дамы — это мы.
В божьих ручках — простенькие карты,
Козыри же —
в лапах князя тьмы.
Хозяин думал, что лев забудет свое горе, если ему
дать другую собачку, и пустил к нему
в клетку живую собачку; но лев тотчас разорвал ее на куски. Потом он обнял своими
лапами мертвую собачку и так лежал пять дней.
Завелось
в одном доме много мышей. Кот забрался
в этот дом и стал ловить мышей. Увидали мыши, что дело плохо, и говорят: «
Давайте, мыши, не будем больше сходить с потолка, а сюда к нам коту не добраться!» Как перестали мыши сходить вниз, кот и задумал, как бы их перехитрить. Уцепился он одной
лапой за потолок, свесился и притворился мертвым. Одна мышь выглянула на него, да и говорит: «Нет, брат! хоть мешком сделайся, и то не подойду».
И, обиженный неблагодарностью своего друга, он нюхал с гневом табак и бросал Макбету
в нос, что оставалось на пальцах, после чего тот чихал, ужасно неловко
лапой снимал с глаз табак, попавший
в нос, и, с полным негодованием оставляя залавок, царапал дверь; Бакай ему отворял ее со словами «мерзавец!» и
давал ему ногой толчок. Тут обыкновенно возвращались мальчики, и он принимался ковырять масло.
Хиония Алексеевна произносила этот монолог перед зеркалом, откуда на нее смотрело испитое, желтое лицо с выражением хищной птицы, которой неожиданно попала
в лапы лакомая добыча. Погрозив себе пальцем, почтенная
дама проговорила...
Всех заберут
в лапы, Ермилыч, как пить
дадут.
Артелями
в лесах больше работают: человек по десяти, по двенадцати и больше. На сплав рубить рядят лесников высковские промышленники, разделяют им на Покров задатки, а расчет
дают перед Пасхой либо по сплаве плотов. Тут не без обману бывает: во всяком деле толстосум сумеет прижать бедного мужика, но промеж себя
в артели у лесников всякое дело ведется начистоту… Зато уж чужой человек к артели
в лапы не попадайся: не помилует, оберет как липочку и
в грех того не поставит.
Я понял, что
дал промах: «настоящий» гимназист гордился бы, если бы удалось обманом ускользнуть от Журавского, а я сам полез ему
в лапы…
Желать он боялся, зная, что часто,
в момент достижения желаемого судьба вырвет из рук счастье и предложит совсем другое, чего вовсе не хочешь — так, дрянь какую-нибудь; а если наконец и
даст желаемое, то прежде измучит, истомит, унизит
в собственных глазах и потом бросит, как бросают подачку собаке, заставивши ее прежде проползти до лакомого куска, смотреть на него, держать на носу, завалять
в пыли, стоять на задних
лапах, и тогда — пиль!
Старик поднял собаку на задние
лапы и всунул ей
в рот свой древний, засаленный картуз, который он с таким тонким юмором назвал «чилиндрой». Держа картуз
в зубах и жеманно переступая приседающими ногами, Арто подошел к террасе.
В руках у болезненной
дамы появился маленький перламутровый кошелек. Все окружающие сочувственно улыбались.
Отчего уходящий приятель хохочет, выйдя за дверь, тут же
дает самому себе слово никогда не приходить к этому чудаку, хотя этот чудак,
в сущности, и превосходнейший малый, и
в то же время никак не может отказать своему воображению
в маленькой прихоти: сравнить, хоть отдаленным образом, физиономию своего недавнего собеседника во все время свидания с видом того несчастного котеночка, которого измяли, застращали и всячески обидели дети, вероломно захватив его
в плен, сконфузили
в прах, который забился наконец от них под стул,
в темноту, и там целый час на досуге принужден ощетиниваться, отфыркиваться и мыть свое обиженное рыльце обеими
лапами и долго еще после того враждебно взирать на природу и жизнь и даже на подачку с господского обеда, припасенную для него сострадательною ключницею?
— Что ж так-то? — усмехнулся он. —
Давайте, что ли,
лапу сюда, по-старому, по-бывалому; ну, и тово… сольемте уста, так сказать,
в блаженстве поцелуя!.. Ась?
— Вовсе простой народ! — пояснял боцман свои впечатления боцману Никифорову, отдыхая после ругани во время утренней уборки на якорной
лапе. — Намедни зашел я
в один ихний домишко… Прошу воды испить. Так и воды
дали, да еще апельсинов нанесли. «Ешь, мол!» Я им, значит, монету предлагаю за апельсины… Ни за что! Обиделись даже. Вовсе простой народ! — снова повторил Федотов.
Обессилел наконец Миша. Присел он на задние
лапы, фыркнул и придумал новую штуку —
давай кататься по траве, чтобы передавить все комариное царство. Катался, катался Миша, однако и из этого ничего не вышло, а только еще больше устал он. Тогда медведь спрятал морду
в мох. Вышло того хуже — комары вцепились
в медвежий хвост. Окончательно рассвирепел медведь.
—
В таком случае, Полканушка,
дай лапу. Анна Михайловна неодобрительно качнула головою, на что не обратили внимания ни Долинский, ни Дорушка, крепко и весело сжимавшие поданные друг другу руки.
В самом деле, Морозов приобрёл сходство с большой собакой, которая выучилась ходить на задних
лапах; сожжённая кожа на голове его, должно быть, полопалась, он иногда обёртывал голову, как чалмой, купальным, мохнатым полотенцем Татьяны, которое
дал ему Митя; огромная голова, придавив Захара, сделала его ниже ростом; шагал он важно, как толстый помощник исправника Экке, большие пальцы держал за поясом отрёпанных солдатских штанов и, пошевеливая остальными пальцами, как рыба плавниками, покрикивал...
Было потехи у баб, ребятишек,
Как прокатил я деревней зайчишек:
„Глянь-ко: что делает старый Мазай!“
Ладно! любуйся, а нам не мешай!
Мы за деревней
в реке очутились.
Тут мои зайчики точно сбесились:
Смотрят, на задние
лапы встают,
Лодку качают, грести не
дают:
Берег завидели плуты косые,
Озимь, и рощу, и кусты густые!..
К берегу плотно бревно я пригнал,
Лодку причалил — и „с богом!“ сказал…
— Я всем распорядился, — заговорил он сильным басом. — Не бойтесь, мы настигнем их завтра и вдоволь насытим наши мечи русской кровью. О, только попадись мне Гритлих, я истопчу его конем и живого вобью
в землю.
Дайте руку вашу, Ферзен! Эмма будет моей, или же пусть сам черт сгребет меня
в свои
лапы.
— Я всем распорядился, — заговорил он сильным басом. — Не бойтесь, мы настигнем их завтра и вдоволь насытим наши мечи русскою кровью. О, только попадись мне Гритлих, я истопчу его конем и живого вобью
в землю.
Дайте руку вашу, Ферзен! Эмма будет моею, или же пусть сам черт сгребет меня
в свои
лапы.
Тот, который, влюбленный
в дикую львицу, жаждал лизать окровавленные губы, лизал руки укротительницы. Замышлявший освободить всех трех львов, укусил, подобно хорошо дрессированной собаке, одного из своих товарищей, замедлившего
дать лапу, а мечтавший умереть, созерцая заходящее солнце, задрожал всем телом при холостом выстреле пистолета.