Неточные совпадения
— Мы с ним большие друзья. Я очень хорошо знаю его.
Прошлую зиму, вскоре после того… как вы у нас были, — сказала она с виноватою и вместе доверчивою улыбкой, у Долли дети все были
в скарлатине, и он зашел к ней как-то. И можете себе представить, —
говорила она шопотом. — ему так жалко стало ее, что он остался и стал помогать ей ходить за детьми. Да; и три недели прожил у них
в доме и как нянька ходил за детьми.
—
Говорят, что это очень трудно, что только злое смешно, — начал он с улыбкою. — Но я попробую. Дайте тему. Всё дело
в теме. Если тема дана, то вышивать по ней уже легко. Я часто думаю, что знаменитые говоруны
прошлого века были бы теперь
в затруднении
говорить умно. Всё умное так надоело…
— Ох, батюшка, осьмнадцать человек! — сказала старуха, вздохнувши. — И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да что
в них: всё такая мелюзга; а заседатель подъехал — подать,
говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за живого. На
прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.
— Да, да — я утверждаю: искусство должно быть аристократично и отвлеченно, — настойчиво
говорил оратор. — Мы должны понять, что реализм, позитивизм, рационализм — это маски одного и того же дьявола — материализма. Я приветствую футуризм — это все-таки прыжок
в сторону от угнетающей пошлости
прошлого. Отравленные ею, наши отцы не поняли символизма…
—
В России живет два племени: люди одного — могут думать и
говорить только о
прошлом, люди другого — лишь о будущем и, непременно, очень отдаленном. Настоящее, завтрашний день, почти никого не интересует.
— Я не склонен преувеличивать заслуги Англии
в истории Европы
в прошлом, но теперь я
говорю вполне уверенно: если б Англия не вступила
в бой за Францию, немцы уже разбили бы ее, грабили, зверски мучили и то же самое делали бы у вас… с вами.
— Да, да, помню! —
говорил Обломов, вдумываясь
в прошлое. — Ты еще взял меня за руку и сказал: «Дадим обещание не умирать, не увидавши ничего этого…»
— Да… да… —
говорил Обломов, беспокойно следя за каждым словом Штольца, — помню, что я, точно… кажется… Как же, — сказал он, вдруг вспомнив
прошлое, — ведь мы, Андрей, сбирались сначала изъездить вдоль и поперек Европу, исходить Швейцарию пешком, обжечь ноги на Везувии, спуститься
в Геркулан. С ума чуть не сошли! Сколько глупостей!..
— Я была очень счастлива, — сказала Беловодова, и улыбка и взгляд
говорили, что она с удовольствием глядит
в прошлое. — Да, cousin, когда я
в первый раз приехала на бал
в Тюльери и вошла
в круг, где был король, королева и принцы…
— Очень, очень похорошели! — протяжно
говорила почти про себя Полина Карповна Крицкая, которая, к соблазну бабушки,
в прошлый приезд наградила его поцелуем.
— Некогда; вот
в прошлом месяце попались мне два немецких тома — Фукидид и Тацит. Немцы и того и другого чуть наизнанку не выворотили. Знаешь, и у меня терпения не хватило уследить за мелочью. Я зарылся, — а ей,
говорит она, «тошно смотреть на меня»! Вот хоть бы ты зашел. Спасибо, еще француз Шарль не забывает… Болтун веселый — ей и не скучно!
— Ах! Я так давно слышал… — быстро проговорил он, — я имел чрезвычайное удовольствие познакомиться
прошлого года
в Луге с сестрицей вашей Лизаветой Макаровной… Она тоже мне про вас
говорила…
Я на
прошлой неделе заговорила было с князем — вым о Бисмарке, потому что очень интересовалась, а сама не умела решить, и вообразите, он сел подле и начал мне рассказывать, даже очень подробно, но все с какой-то иронией и с тою именно нестерпимою для меня снисходительностью, с которою обыкновенно
говорят «великие мужи» с нами, женщинами, если те сунутся «не
в свое дело»…
Мистер Бен после подтвердил слова его и прибавил, что гиен и шакалов водится множество везде
в горах, даже поблизости Капштата. Их отравляют стрихнином. «И тигров тоже много, —
говорил он, — их еще на
прошлой неделе видели здесь
в ущелье. Но здешние тигры мелки, с большую собаку». Это видно по шкурам, которые продаются
в Капштате.
Вам не дадут ни упасть, ни утонуть, разве только сами непременно того захотите, как захотел
в прошлом году какой-то чудак-мещанин, которому опытные якуты
говорили, что нельзя пускаться
в путь после проливных дождей: горные ручьи раздуваются
в стремительные потоки и уносят быстротой лошадей и всадников.
— Этакая мудреная эта приваловская природа! — заговорил он. — Смотреть на них, так веревки из них вей, а уж что попадет
в голову — кончено. Прошлую-то зиму,
говорят, кутил он сильно?
Когда
в прошлом философы
говорили о врожденных идеях, то, благодаря статическому характеру их мышления, они плохо выражали истину об активном духе
в человеке и человеческом познании.
— О, как вы
говорите, какие смелые и высшие слова, — вскричала мамаша. — Вы скажете и как будто пронзите. А между тем счастие, счастие — где оно? Кто может сказать про себя, что он счастлив? О, если уж вы были так добры, что допустили нас сегодня еще раз вас видеть, то выслушайте всё, что я вам
прошлый раз не договорила, не посмела сказать, всё, чем я так страдаю, и так давно, давно! Я страдаю, простите меня, я страдаю… — И она
в каком-то горячем порывистом чувстве сложила пред ним руки.
— Дурак, — засмеялся Иван, — что ж я вы, что ли, стану тебе
говорить. Я теперь весел, только
в виске болит… и темя… только, пожалуйста, не философствуй, как
в прошлый раз. Если не можешь убраться, то ври что-нибудь веселое. Сплетничай, ведь ты приживальщик, так сплетничай. Навяжется же такой кошмар! Но я не боюсь тебя. Я тебя преодолею. Не свезут
в сумасшедший дом!
— Да
в английском парламенте уж один член вставал на
прошлой неделе, по поводу нигилистов, и спрашивал министерство: не пора ли ввязаться
в варварскую нацию, чтобы нас образовать. Ипполит это про него, я знаю, что про него. Он на
прошлой неделе об этом
говорил.
Я тебя иногда не вижу и голоса твоего даже не слышу, как
в прошлый раз, но всегда угадываю то, что ты мелешь, потому что это я, я сам
говорю, а не ты!
Живо помню я старушку мать
в ее темном капоте и белом чепце; худое бледное лицо ее было покрыто морщинами, она казалась с виду гораздо старше, чем была; одни глаза несколько отстали,
в них было видно столько кротости, любви, заботы и столько
прошлых слез. Она была влюблена
в своих детей, она была ими богата, знатна, молода… она читала и перечитывала нам их письма, она с таким свято-глубоким чувством
говорила о них своим слабым голосом, который иногда изменялся и дрожал от удержанных слез.
— Помнишь, Филанидушка, —
говорит он, — те две десятинки, которые весной,
в прошлом году, вычистили да навозцу чуть-чуть на них побросали — еще ты
говорила, что ничего из этой затеи не выйдет… Такой ли на них нынче лен выскочил! Щетка щеткой!
— Матушка
прошлой весной померла, а отец еще до нее помер. Матушкину деревню за долги продали, а после отца только ружье осталось. Ни кола у меня, ни двора. Вот и надумал я: пойду к родным, да и на людей посмотреть захотелось. И матушка, умирая,
говорила: «Ступай, Федос,
в Малиновец, к брату Василию Порфирьичу — он тебя не оставит».
Еще
в прошлом году, когда собирался я вместе с ляхами на крымцев (тогда еще я держал руку этого неверного народа), мне
говорил игумен Братского монастыря, — он, жена, святой человек, — что антихрист имеет власть вызывать душу каждого человека; а душа гуляет по своей воле, когда заснет он, и летает вместе с архангелами около Божией светлицы.
— Я тебе наперво домишко свой покажу, Михей Зотыч, —
говорил старик Малыгин не без самодовольства, когда они по узкой лесенке поднимались на террасу. —
В прошлом году только отстроился. Раньше-то некогда было. Семью на ноги поднимал, а меня господь-таки благословил: целый огород девок. Трех с рук сбыл, а трое сидят еще на гряде.
—
В самом деле, довольно, — заговорил Луковников. —
В самом деле, никому не страшно. Да как-то оно и нехорошо: вон
в борода седая, а
говоришь разные пустые слова.
Прошлого не воротишь.
Полуянов
говорил все время о
прошлом, а Прохоров о настоящем. Оба слушали только себя, хотя под конец Прохоров и взял перевес. Очень уж мудреные вещи творились
в Заполье.
Но как
в Татарском проливе бывают сильные бури и моряки
говорят, что это отголоски циклона, бушующего
в Китайском и Японском морях, так и
в жизни этого общества нет-нет да и отзовутся недавнее
прошлое и близость Сибири.
Ветер шевелил прядь волос, свесившуюся из-под его шляпы, и тянулся мимо его уха, как протяжный звон эоловой арфы. Какие-то смутные воспоминания бродили
в его памяти; минуты из далекого детства, которое воображение выхватывало из забвения
прошлого, оживали
в виде веяний, прикосновений и звуков… Ему казалось, что этот ветер, смешанный с дальним звоном и обрывками песни,
говорит ему какую-то грустную старую сказку о
прошлом этой земли, или о его собственном
прошлом, или о его будущем, неопределенном и темном.
Максим
говорил серьезно и с какою-то искренней важностью.
В бурных спорах, которые происходили у отца Ставрученка с сыновьями, он обыкновенно не принимал участия и только посмеивался, благодушно улыбаясь на апелляции к нему молодежи, считавшей его своим союзником. Теперь, сам затронутый отголосками этой трогательной драмы, так внезапно ожившей для всех над старым мшистым камнем, он чувствовал, кроме того, что этот эпизод из
прошлого странным образом коснулся
в лице Петра близкого им всем настоящего.
На этот раз молодые люди не возражали, — может быть, под влиянием живого ощущения, пережитого за несколько минут
в леваде Остапа, — могильная плита так ясно
говорила о смерти
прошлого, — а быть может, под влиянием импонирующей искренности старого ветерана…
По настоянию Аглаи князь должен был рассказать тотчас же и даже
в большой подробности всю историю
прошлой ночи. Она торопила его
в рассказе поминутно, но сама перебивала беспрерывными вопросами, и почти всё посторонними. Между прочим, она с большим любопытством выслушала о том, что
говорил Евгений Павлович, и несколько раз даже переспросила.
Вечером я остановился
в уездной гостинице переночевать, и
в ней только что одно убийство случилось,
в прошлую ночь, так что все об этом
говорили, когда я приехал.
— Жалею; но,
в сущности, всё это, собственно
говоря, пустяки и пустяками бы кончилось, как и всегда; я уверен.
Прошлым летом, — обратился он опять к старичку, — графиня К. тоже,
говорят, пошла
в какой-то католический монастырь за границей; наши как-то не выдерживают, если раз поддадутся этим… пронырам… особенно за границей.
Не хочется уехать, не распорядившись делами артели. Сегодня получил от Трубецкого письмо,
в котором он
говорит следующее: «
В делах артели я участвую на половину того, что вы посылаете Быстрицкому; а так как
в прошлом году я ничего не давал, то я это заменю
в нынешнем; выдайте ему все суммы сполна, считая, как вы мне указали, к 26 августа, — следовательно, он будет обеспечен по такое же число будущего 1859 года, а к тому времени, если будем живы, спишемся с вами…»
Сюда пишут, что
в России перемена министерства, то есть вместо Строгонова назначается Бибиков, но дух остается тот же, система та же.
В числе улучшения только налог на гербовую бумагу. Все это вы, верно, знаете, о многом хотелось бы
поговорить, как, бывало,
прошлого года,
в осенние теперешние вечера, но это невозможно на бумаге.
—
В прошлый набор, бабенька, так это ужасти, сколько Максим Александрыч приобрел! —
говорит она.
— Я прежде пар триста пеунов
в Питер отправлял, —
говорил хозяин, — а
прошлой зимой и ста пар не выходил!
— Да и вообще ваше поведение… — продолжал жестоким тоном Шульгович. — Вот вы
в прошлом году, не успев прослужить и года, просились, например,
в отпуск.
Говорили что-то такое о болезни вашей матушки, показывали там письмо какое-то от нее. Что ж, я не смею, понимаете ли — не смею не верить своему офицеру. Раз вы
говорите — матушка, пусть будет матушка. Что ж, всяко бывает. Но знаете — все это как-то одно к одному, и, понимаете…
"Христос воскрес!" — звучат колокола, вдруг загудевшие во всех углах города;"Христос воскрес!" — журчат ручьи, бегущие с горы
в овраг;"Христос воскрес!" —
говорят шпили церквей, внезапно одевшиеся огнями;"Христос воскрес!" — приветливо шепчут вечные огни, горящие
в глубоком, темном небе;"Христос воскрес!" — откликается мне давно минувшее мое
прошлое.
Я возвратился
в Париж осенью
прошлого года. Я ехал туда с гордым чувством: республика укрепилась,
говорил я себе, стало быть, законное правительство восторжествовало. Но при самом въезде меня возмутило одно обстоятельство. Париж… вонял!! 39 Еще летом
в Эмсе, когда мне случалось заметить, что около кургауза пахнет не совсем благополучно, мне
говорили: это еще что! вот
в Мариенбаде или
в Париже, ну, там действительно…
Мальчик
в штанах (с участием).Не
говорите этого, друг мой! Иногда мы и очень хорошо понимаем, что с нами поступают низко и бесчеловечно, но бываем вынуждены безмолвно склонять голову под ударами судьбы. Наш школьный учитель
говорит, что это — наследие
прошлого. По моему мнению, тут один выход: чтоб начальники сами сделались настолько развитыми, чтоб устыдиться и сказать друг другу: отныне пусть постигнет кара закона того из нас, кто опозорит себя употреблением скверных слов! И тогда, конечно, будет лучше.
— Не знаю, что тут хорошего, тем больше, что с утра до ночи ест,
говорят, конфеты… Или теперь… Это черт знает, что такое! — воскликнул он. — Известная наша сочинительница, Касиновская, целую зиму
прошлого года жила у него
в доме, и он за превосходные ее произведения платил ей по триста рублей серебром, — стоит она этого, хотя бы сравнительно с моим трудом, за который заплачено по тридцати пяти?
И
в этот день, когда граф уже ушел, Александр старался улучить минуту, чтобы
поговорить с Наденькой наедине. Чего он не делал? Взял книгу, которою она, бывало, вызывала его
в сад от матери, показал ей и пошел к берегу, думая: вот сейчас прибежит. Ждал, ждал — нейдет. Он воротился
в комнату. Она сама читала книгу и не взглянула на него. Он сел подле нее. Она не поднимала глаз, потом спросила бегло, мимоходом, занимается ли он литературой, не вышло ли чего-нибудь нового? О
прошлом ни слова.
— Покорно благодарю вас, Эмилий Францевич, — от души сказал Александров. — Но я все-таки сегодня уйду из корпуса. Муж моей старшей сестры — управляющий гостиницы Фальц-Фейна, что на Тверской улице, угол Газетного. На
прошлой неделе он
говорил со мною по телефону. Пускай бы он сейчас же поехал к моей маме и сказал бы ей, чтобы она как можно скорее приехала сюда и захватила бы с собою какое-нибудь штатское платье. А я добровольно пойду
в карцер и буду ждать.
— Боже мой, как у вас здесь хорошо! Как хорошо! —
говорила Анна, идя быстрыми и мелкими шагами рядом с сестрой по дорожке. — Если можно, посидим немного на скамеечке над обрывом. Я так давно не видела моря. И какой чудный воздух: дышишь — и сердце веселится.
В Крыму,
в Мисхоре,
прошлым летом я сделала изумительное открытие. Знаешь, чем пахнет морская вода во время прибоя? Представь себе — резедой.
— Вот люди! — обратился вдруг ко мне Петр Степанович. — Видите, это здесь у нас уже с
прошлого четверга. Я рад, что нынче по крайней мере вы здесь и рассудите. Сначала факт: он упрекает, что я
говорю так о матери, но не он ли меня натолкнул на то же самое?
В Петербурге, когда я был еще гимназистом, не он ли будил меня по два раза
в ночь, обнимал меня и плакал, как баба, и как вы думаете, что рассказывал мне по ночам-то? Вот те же скоромные анекдоты про мою мать! От него я от первого и услыхал.
Говорят, будто она
в прошлом году леску продала, да что-то уж часто она этот самый лес продает.
— Теперь — о
прошлом и речи нет! все забыто! Пардон — общий (
говоря это, Иван Тимофеич даже руки простер наподобие того как делывал когда-то
в «Ernani» Грациани, произнося знаменитое «perdono tutti!» [прощаю всех!])! Теперь вы все равно что вновь родились — вот какой на вас теперь взгляд! А впрочем, заболтался я с вами, друзья! Прощайте, и будьте без сумненья! Коли я сказал: пардон! значит, можете смело надеяться!