Неточные совпадения
Чуть отрок, Ольгою плененный,
Сердечных мук еще не знав,
Он был свидетель умиленный
Ее младенческих забав;
В тени хранительной дубравы
Он разделял ее забавы,
И детям прочили венцы
Друзья-соседи, их отцы.
В глуши, под сению смиренной,
Невинной прелести полна,
В
глазах родителей, она
Цвела как ландыш потаенный,
Не знаемый в траве глухой
Ни мотыльками, ни пчелой.
Лысый Григорий Иванович, показывая себя знатоком хлеба и воды, ворчал, что хлеб — кисел, а вода — солона, на противоположном конце стола буянил рыжий Семен, крикливо доказывая
соседу, широкоплечему мужику с бельмом на правом
глазе...
А Дунаев слушал, подставив ухо на голос оратора так, как будто Маракуев стоял очень далеко от него; он сидел на диване, свободно развалясь, положив руку на широкое плечо угрюмого
соседа своего, Вараксина. Клим отметил, что они часто и даже в самых пламенных местах речей Маракуева перешептываются, аскетическое лицо слесаря сурово морщится, он сердито шевелит усами; кривоносый Фомин шипит на них, толкает Вараксина локтем, коленом, а Дунаев, усмехаясь, подмигивает Фомину веселым
глазом.
— Приятно было слышать, что и вы отказались от иллюзий пятого года, — говорил он, щупая лицо Самгина пристальным взглядом наглых, но уже мутноватых
глаз. — Трезвеем. Спасибо немцам — бьют. Учат. О классовой революции мечтали, а про врага-соседа и забыли, а он вот напомнил.
Самгин не видел на лицах слушателей радости и не видел «огней души» в
глазах жителей, ему казалось, что все настроены так же неопределенно, как сам он, и никто еще не решил — надо ли радоваться? В длинном ораторе он тотчас признал почтово-телеграфного чиновника Якова Злобина, у которого когда-то жил Макаров. Его «ура» поддержали несколько человек, очень слабо и конфузливо, а
сосед Самгина, толстенький, в теплом пальто, заметил...
Дьякон замолчал, оглядываясь кровавыми
глазами. Изо всех углов комнаты раздались вопросы, одинаково робкие, смущенные, только
сосед Самгина спросил громко и строго...
Завязалась неторопливая беседа, и вскоре Клим узнал, что человек в желтой рубахе — танцор и певец из хора Сниткина, любимого по Волге, а
сосед танцора — охотник на медведей, лесной сторож из удельных лесов, чернобородый, коренастый, с круглыми
глазами филина.
Саброски повесил голову совсем на грудь; другой баниос, подслеповатый, громоздкий старик, с толстым лицом, смотрел осовелыми
глазами на все и по временам зевал; третий, маленький, совсем исчезал между ними, стараясь подделаться под мину и позу своих
соседей.
А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник в церковь, надевши яркую плахту с китайчатою запаскою, а сверх ее синюю юбку, на которой сзади нашиты были золотые усы, и станет прямо близ правого крылоса, то дьяк уже верно закашливался и прищуривал невольно в ту сторону
глаза; голова гладил усы, заматывал за ухо оселедец и говорил стоявшему близ его
соседу: «Эх, добрая баба! черт-баба!»
Кто-то поперхнулся.
Сосед его молча бьет кулаком по загривку, чтобы рыбьи косточки проскочили… Фырканье, чавканье, красные лица, посоловелые
глаза.
— Позвольте же и мне, милостивый государь, с своей стороны вам заметить, — раздражительно вдруг заговорил Иван Федорович, потерявший последнее терпение, — что жена моя здесь у князя Льва Николаевича, нашего общего друга и
соседа, и что во всяком случае не вам, молодой человек, судить о поступках Лизаветы Прокофьевны, равно как выражаться вслух и в
глаза о том, что написано на моем лице.
— Да ведь мне, батюшка, ничего от вас и не нужно, — объяснил Штофф, не сморгнув
глазом. — Престо, счел долгом познакомиться с вами, так как будем жить в
соседях.
Соседи позабыли об этой истории и только изредка рассказывали наезжим гостям, как о диковинке, о помещике-покойнике, живущем в Овсецове, на
глазах у властей.
Жила она, как и при покойном муже, изолированно, с
соседями не знакомилась и преимущественно занималась тем, что придумывала вместе с крутобедрым французом какую-нибудь новую еду, которую они и проглатывали с
глазу на
глаз.
Вставая, я встретился взглядом с соседом-студентом, мне почти незнакомым; как-то вдруг мы прочли друг у друга в
глазах одно и то же, враждебно переглянулись и быстро отвели взгляды в стороны.
Соседи видели, как он вышел из своей хаты в начале пожара, протирая
глаза и неодетый.
В другой раз Лотоцкий принялся объяснять склонение прилагательных, и тотчас же по классу пробежала чуть заметно какая-то искра. Мой
сосед толкнул меня локтем. «Сейчас будет «попугай», — прошептал он чуть слышно. Блестящие
глаза Лотоцкого сверкнули по всему классу, но на скамьях опять ни звука, ни движения.
«Ого, да это радикал!» — подумал я, снова окинув
глазами моего
соседа.
«Что случилось? — в смущении спрашивает он себя, — не обрушился ли мир? не прекратила ли действие завещанная преданием общественная мудрость?» Но и мир, и общественная мудрость стоят неприкосновенные и нимало не тронутые тем, что в их
глазах гибнет простец, которого бросила жена, которому изменил друг, у которого
сосед отнял поле.
Через полчаса его уже нет; он все выпил и съел, что видел его
глаз, и ушел за другим двугривенным, который уже давно заприметил в кармане у вашего
соседа.
В избу начали набиваться
соседи, явившиеся посмотреть на басурмана: какие-то старухи, старики и ребятишки, которых Мухин никогда не видал и не помнил. Он ласково здоровался со всеми и спрашивал, чьи и где живут. Все его знали еще ребенком и теперь смотрели на него удивленными
глазами.
Эта встреча произвела на Петра Елисеича неприятное впечатление, хотя он и не видался с Мосеем несколько лет. По своей медвежьей фигуре Мосей напоминал отца, и старая Василиса Корниловна поэтому питала к Мосею особенную привязанность, хотя он и жил в отделе. Особенностью Мосея, кроме слащавого раскольничьего говора, было то, что он никогда не смотрел прямо в
глаза, а куда-нибудь в угол. По тому, как отнеслись к Мосею набравшиеся в избу
соседи, Петр Елисеич видел, что он на Самосадке играет какую-то роль.
Принесенная водка была вылита в рот кобыле, но она уже не могла проглотить живительной влаги и издохла на
глазах собравшихся
соседей.
Это уже не одни стоны личного горя, не одно слепое страдание. На
глазах старика появились слезы. Слезы были и на
глазах его
соседей.
— Что вы, Христос с вами! — да мне стыдно будет в люди
глаза показать, если я с
соседями на деньги пойду! Я — вам, вы — мне; вот как по-христиански следует. А как скосите мне лужок, — я вам ведерко поставлю да пирожком обделю — это само собой.
И вот — 21.30. В комнате слева — спущены шторы. В комнате справа — я вижу
соседа: над книгой — его шишковатая, вся в кочках, лысина и лоб — огромная, желтая парабола. Я мучительно хожу, хожу: как мне — после всего — с нею, с О? И справа — ясно чувствую на себе
глаза, отчетливо вижу морщины на лбу — ряд желтых, неразборчивых строк; и мне почему-то кажется — эти строки обо мне.
— Ничего, ничего, пожалуйста, — я улыбнулся
соседу, раскланялся с ним. На бляхе у него сверкнуло: S-4711 (понятно, почему от самого первого момента был связан для меня с буквой S: это было не зарегистрированное сознанием зрительное впечатление). И сверкнули
глаза — два острых буравчика, быстро вращаясь, ввинчивались все глубже, и вот сейчас довинтятся до самого дна, увидят то, что я даже себе самому…
Заметив пристальные взоры на себя своего
соседа, дама в свою очередь сначала улыбнулась, а потом начала то потуплять
глаза, то смотреть в окно.
Когда вызвали Семенова, то мой
сосед с седыми волосами и блестящими
глазами, грубо толкнув меня, перелез через мои ноги и пошел к столу.
Нюточка заперлась на ключ, с твердым намерением завтра же выбраться вон из этой трущобы, но веселые
соседи то и дело стучали к ней в дверь, которая вела к ним из ее комнаты, просовывали в замочную скважину гусиное перышко, прикладывали
глаз к щелке, сопровождая все это бесконечными двусмысленностями и циническою бранью на ее упорство.
Приказчик
соседа уже не в первый раз служил у него; он считался ловким торговцем, но страдал запоем; на время запоя хозяин прогонял его, а потом опять брал к себе этого худосочного и слабосильного человека с хитрыми
глазами. Внешне кроткий, покорный каждому жесту хозяина, он всегда улыбался в бородку себе умненькой улыбочкой, любил сказать острое словцо, и от него исходил тот дрянной запах, который свойствен людям с гнилыми зубами, хотя зубы его были белы и крепки.
— А кто может знать, какие у
соседа мысли? — строго округляя
глаза, говорит старик веским баском. — Мысли — как воши, их не сочтеши, — сказывают старики. Может, человек, придя домой-то, падет на колени да и заплачет, бога умоляя: «Прости, Господи, согрешил во святой день твой!» Может, дом-от для него — монастырь и живет он там только с богом одним? Так-то вот! Каждый паучок знай свой уголок, плети паутину да умей понять свой вес, чтобы выдержала тебя…
Направо сидел господин, обвешавший себя с ног до головы коробками от сардинок, поднимающих при каждом его движении оглушительный шум, налево — другой
сосед надел на голову какую-то коробку, с проверченными в ней
глазами, а из-под фрака выпустил ослиный хвост — и доволен. И себе и другим он кажется в высшей степени остроумным.
За первым же завтраком Ашанин познакомился и с
соседом и с соседкой, миловидной блондинкой, лет тридцати, с светло-русыми волосами, серыми
глазами, веселыми и смеющимися.
Пью, смотрю на оборванцев, шлепающих по сырому полу снежными опорками и лаптями… Вдруг стол качнулся. Голова зашевелилась, передо мной лицо желтое, опухшее. Пьяные
глаза он уставил на меня и снова опустил голову. Я продолжал пить чай… Предзакатное солнышко на минуту осветило грязные окна притона.
Сосед опять поднял голову, выпрямился и сел на стуле, постарался встать и опять хлюпнулся.
Матрена. Тут близехонько. Только он не прямо ходит, а круг большой делает, чтобы
соседям виду не показать. Таково далеко уйдет, да потом и воротится переулками:
глаза отводит.
Весть о событии быстро разнеслась.
Соседи собирались на улице, на дворе. Кто посмелее, прошли в дом. В столовую долго не решались войти. Заглядывали, шептались. Передонов безумными
глазами смотрел на труп, слушал шопоты за дверью… Тупая тоска томила его. Мыслей не было.
И так как злость (даже не злость, а скорее нравственное окостенение), прикрытая лицемерием, всегда наводит какой-то суеверный страх, то новые «
соседи» (Иудушка очень приветливо называет их «соседушками») боязливо кланялись в пояс, проходя мимо кровопивца, который весь в черном стоял у гроба с сложенными ладонями и воздетыми вверх
глазами.
По совету дворовых, чтобы он на первое время не попадался на
глаза барину, который в нем может все же видеть виновника смерти жены, его отвезли к
соседям.
Двое присяжных — Додонов и его
сосед, рыжий, бритый человек, — наклонив друг к другу головы, беззвучно шевелили губами, а
глаза их, рассматривая девушку, улыбались. Петруха Филимонов подался всем телом вперёд, лицо у него ещё более покраснело, усы шевелились. Ещё некоторые из присяжных смотрели на Веру, и все — с особенным вниманием, — оно было понятно Лунёву и противно ему.
Но кстати: так как вы жалуетесь на вашего
соседа Пафнутьева, который некогда вас либеральными записками донимал, а теперь поговаривает:"надо же, наконец, серьезно взглянуть в
глаза опасности…", то, относительно этого человека, говорю вам прямо: опасайтесь его! ибо это совсем не компарс, а корифей.
Он доживал свой век одиноко, разъезжал по
соседям, которых бранил за
глаза и даже в
глаза и которые принимали его с каким-то напряженным полухохотом, хотя серьезного страха он им не внушал, — и никогда книги в руки не брал.
Говорили, что, во время процветания крепостного права, у него был целый гарем, но какой-то гарем особенный, так что
соседи шутя называли его Дон Жуаном наоборот; говорили, что он на своем веку не менее двадцати человек засек или иным образом лишил жизни; говорили, что он по ночам ходил к своим крестьянам с обыском и что ни один мужик не мог укрыть ничего ценного от зоркого его
глаза.
Облокотясь небрежно на стол, он, казалось, не обращал никакого внимания на своих
соседей и только изредка поглядывал на полицейского служителя: ничем не изъяснимое презрение изображалось тогда в
глазах его, и этот взгляд, быстрый, как молния, которая, блеснув, в минуту потухает, становился снова неподвижным, выражая опять одну задумчивость и совершенное равнодушие к общему разговору.
Покамест на их крестьянской полосе орудовал подряженный бабушкой
сосед, и отсутствие отца только и сказывалось в часы полдника или ужина: в прежнее время, бывало, заполняла всю их крошечную избу его громоздкая фигура с большой головою, добрыми
глазами и черной окладистой бородой.
Его злила их солидная стойкость, эта единодушная уверенность в себе, торжествующие лица, громкие голоса, смех. Они уже уселись за столы, уставленные закусками, и плотоядно любовались огромным осетром, красиво осыпанным зеленью и крупными раками. Трофим Зубов, подвязывая салфетку, счастливыми, сладко прищуренными
глазами смотрел на чудовищную рыбу и говорил
соседу, мукомолу Ионе Юшкову...
Он обращался к своему
соседу, тот ответил ему пьяной улыбкой. Ухтищев тоже был пьян. Посоловевшими
глазами глядя в лицо своей дамы, он что-то бормотал. Дама с птичьим лицом клевала конфеты, держа коробку под носом у себя. Павленька ушла на край плота и, стоя там, кидала в воду корки апельсина.
Когда ребенок родился, она стала прятать его от людей, не выходила с ним на улицу, на солнце, чтобы похвастаться сыном, как это делают все матери, держала его в темном углу своей хижины, кутая в тряпки, и долгое время никто из
соседей не видел, как сложен новорожденный, — видели только его большую голову и огромные неподвижные
глаза на желтом лице.
Все те юноши-парни, которые млели перед ее мощным взглядом, которые смотрели на нее, по ее собственному выражению, как коты на сало, были противны ей. Она читала в их
глазах способность полного ей подчинения, тогда как она искала в мужчине другого — она искала в нем господина над собою. Она презирала их и в ответ на их признания била парней «по сусалам», как выражались
соседи.
Это поведение дочери у гроба отца возмутило
соседей и стало надолго предметом обсуждения обывателей Сивцева Вражка. Заметили также взгляды ненависти и презрения, которые подчас останавливала неутешная вдова на своей единственной дочери, которая, казалось бы, в минуту потери мужа, должна бы была сделаться особенно дорогой для одинокой матери. Все это подтвердило в
глазах обывателей созданную уже целые годы легенду о происхождении этого «звереныша».