Неточные совпадения
Из окна повеяло свежестью. На
дворе уже не так ярко светил свет. Он вдруг взял фуражку и
вышел.
Тут у нас случилась одна девушка, Параша, черноокая Параша, которую только что привезли
из другой деревни, сенная девушка, и которую я еще никогда не видывал, — хорошенькая очень, но глупа до невероятности: в слезы, подняла вой на весь
двор, и
вышел скандал.
Квартира дяди Хрисанфа была заперта, на двери в кухню тоже висел замок. Макаров потрогал его, снял фуражку и вытер вспотевший лоб. Он, должно быть, понял запертую квартиру как признак чего-то дурного; когда
вышли из темных сеней на
двор, Клим увидал, что лицо Макарова осунулось, побледнело.
Во время одной
из своих прогулок он столкнулся с Иноковым; Иноков
вышел со
двора какого-то дома и, захлопывая калитку, крикнул во
двор...
Из флигеля
выходили, один за другим, темные люди с узлами, чемоданами в руках, писатель вел под руку дядю Якова. Клим хотел выбежать на
двор, проститься, но остался у окна, вспомнив, что дядя давно уже не замечает его среди людей. Писатель подсадил дядю в экипаж черного извозчика, дядя крикнул...
Ломовой счастливо захохотал, Клим Иванович пошел тише, желая послушать, что еще скажет извозчик. Но на панели пред витриной оружия стояло человек десять,
из магазина
вышел коренастый человек, с бритым лицом под бобровой шапкой, в пальто с обшлагами
из меха, взмахнул рукой и, громко сказав: «В дантиста!» — выстрелил. В проходе во
двор на белой эмалированной вывеске исчезла буква а, стрелок, самодовольно улыбаясь, взглянул на публику, кто-то одобрил его...
Дядя Яков действительно вел себя не совсем обычно. Он не заходил в дом, здоровался с Климом рассеянно и как с незнакомым; он шагал по
двору, как по улице, и, высоко подняв голову, выпятив кадык, украшенный седой щетиной, смотрел в окна глазами чужого.
Выходил он
из флигеля почти всегда в полдень, в жаркие часы, возвращался к вечеру, задумчиво склонив голову, сунув руки в карманы толстых брюк цвета верблюжьей шерсти.
Джентльмены вежливо поклонились, ввели нас в сени,
из которых мы
вышли на маленький
двор к железной решетке.
«Да куда-нибудь, хоть налево!» Прямо перед нами был узенький-преузенький переулочек, темный, грязный, откуда, как тараканы
из щели,
выходили китайцы, направо большой европейский каменный дом; настежь отворенные ворота вели на чистый
двор, с деревьями, к широкому чистому крыльцу.
Началось с того, что Волгу толокном замесили, потом теленка на баню тащили, потом в кошеле кашу варили, потом козла в соложеном тесте [Соложёное тесто — сладковатое тесто
из солода (солод — слад), то есть
из проросшей ржи (употребляется в пивоварении).] утопили, потом свинью за бобра купили да собаку за волка убили, потом лапти растеряли да по
дворам искали: было лаптей шесть, а сыскали семь; потом рака с колокольным звоном встречали, потом щуку с яиц согнали, потом комара за восемь верст ловить ходили, а комар у пошехонца на носу сидел, потом батьку на кобеля променяли, потом блинами острог конопатили, потом блоху на цепь приковали, потом беса в солдаты отдавали, потом небо кольями подпирали, наконец утомились и стали ждать, что
из этого
выйдет.
Верный Стецько уже стоял одетый во всей козацкой сбруе. Данило надел смушевую шапку, закрыл окошко, задвинул засовами дверь, замкнул и
вышел потихоньку
из двора, промеж спавшими своими козаками, в горы.
В этих мыслях он оделся в свое ватное зимнее пальтишко с меховым воротником
из какого-то котика, навесил через плечо свою сумку и, несмотря на прежние неоднократные мольбы матери, чтоб он по «такому холоду»,
выходя со
двора, всегда надевал калошки, только с презрением посмотрел на них, проходя чрез переднюю, и
вышел в одних сапогах.
Вот раз он бросается на всех на
дворе, когда
выходили из классов, а я как раз стою в десяти шагах и смотрю на него.
В двери главного выхода отворилась калитка, и, переступив через порог калитки на
двор, солдаты с арестанткой
вышли из ограды и пошли городом посередине мощеных улиц.
Катюша с Марьей Павловной, обе в сапогах и полушубках, обвязанные платками,
вышли на
двор из помещения этапа и направились к торговкам, которые, сидя за ветром у северной стены палей, одна перед другой предлагали свои товары: свежий ситный, пирог, рыбу, лапшу, кашу, печенку, говядину, яйца, молоко; у одной был даже жареный поросенок.
Светлый месяц, почти полный,
вышел из-за сарая, и через
двор легли черные тени, и заблестело железо на крыше разрушающегося дома.
Нехлюдов, еще не
выходя из вагона, заметил на
дворе станции несколько богатых экипажей, запряженных четвернями и тройками сытых, побрякивающих бубенцами лошадей;
выйдя же на потемневшую от дождя мокрую платформу, он увидал перед первым классом кучку народа, среди которой выделялась высокая толстая дама в шляпе с дорогими перьями, в ватерпруфе, и длинный молодой человек с тонкими ногами, в велосипедном костюме, с огромной сытой собакой в дорогом ошейнике.
Китайская фанза, к которой мы подошли, состояла
из 3 построек, расположенных «покоем»:
из жилой фанзы — посредине и 2 сараев — по сторонам.
Двор между ними, чисто выметенный и прибранный, был обнесен высоким частоколом в уровень с сараями. Почуяв посторонних людей, собаки подняли неистовый лай и бросились к нам навстречу. На шум
из фанзы
вышел сам хозяин. Он тотчас распорядился, чтобы рабочие помогли нам расседлать коней.
Отъехавши верст сорок, он опять остановился кормить, отдохнул в сенях на постоялом
дворе и в обед
вышел на крыльцо и велел поставить самовар; достал гитару и стал играть; вдруг ко
двору подъезжает тройка с колокольчиком, и
из повозки
выходит чиновник с двумя солдатами, подходит к Аксенову и спрашивает: кто, откуда?
Потом вылезли из-за стола, помолились богу и
вышли на
двор.
— Ах, какая скука! Набоженство все! Не то, матушка, сквернит, что в уста входит, а что из-за уст; то ли есть, другое ли — один исход; вот что
из уст
выходит — надобно наблюдать… пересуды да о ближнем. Ну, лучше ты обедала бы дома в такие дни, а то тут еще турок придет — ему пилав надобно, у меня не герберг [постоялый
двор, трактир (от нем. Herberge).] a la carte. [Здесь: с податей по карте (фр.).]
Жена рыдала на коленях у кровати возле покойника; добрый, милый молодой человек
из университетских товарищей, ходивший последнее время за ним, суетился, отодвигал стол с лекарствами, поднимал сторы… я
вышел вон, на
дворе было морозно и светло, восходящее солнце ярко светило на снег, точно будто сделалось что-нибудь хорошее; я отправился заказывать гроб.
А. И. Герцена.)] говорит: «Пойдемте ко мне, мой дом каменный, стоит глубоко на
дворе, стены капитальные», — пошли мы, и господа и люди, все вместе, тут не было разбора;
выходим на Тверской бульвар, а уж и деревья начинают гореть — добрались мы наконец до голохвастовского дома, а он так и пышет, огонь
из всех окон.
Кто-то
из братьев предложил украсть одного щенка, и тотчас составился остроумный план кражи: братья сейчас же
выйдут на улицу к воротам Бетленга, я испугаю барина, а когда он, в испуге, убежит, они ворвутся во
двор и схватят щенка.
Этот день наступил в субботу, в начале зимы; было морозно и ветрено, с крыш сыпался снег. Все
из дома
вышли на
двор, дед и бабушка с тремя внучатами еще раньше уехали на кладбище служить панихиду; меня оставили дома в наказание за какие-то грехи.
Иногда по
двору ходил, прихрамывая, высокий старик, бритый, с белыми усами, волосы усов торчали, как иголки. Иногда другой старик, с баками и кривым носом, выводил
из конюшни серую длинноголовую лошадь; узкогрудая, на тонких ногах, она,
выйдя на
двор, кланялась всему вокруг, точно смиренная монахиня. Хромой звонко шлепал ее ладонью, свистел, шумно вздыхал, потом лошадь снова прятали в темную конюшню. И мне казалось, что старик хочет уехать
из дома, но не может, заколдован.
Мы, весь дом, стоим у ворот,
из окна смотрит синее лицо военного, над ним — белокурая голова его жены; со
двора Бетленга тоже
вышли какие-то люди, только серый, мертвый дом Овсянникова не показывает никого.
Комната Зоси
выходила окнами на
двор, на север; ее не могли заставить переменить эту комнату на другую, более светлую и удобную, потому что
из своей комнаты Зося всегда могла видеть все, что делалось на
дворе, то есть, собственно, лошадей.
На
дворе виднелось длинное бревенчатое здание с стеклянной крышей, — не то оранжерея, не то фотография или театр; тенистый садик
из лип, черемух, акаций и сиреней
выходил прямо к Узловке, где мелькали и «китайские беседки в русском вкусе», и цветочные клумбы, и зеркальный шар, и даже небольшой фонтан с русалкой
из белого мрамора.
Это был тот самый бродяга, который убежал
из суслонского волостного правления. Нахлобучив свою валеную шляпу на самые глаза, он
вышел на
двор. На террасе в это время показались три разодетых барышни. Они что-то кричали старику в халате, взвизгивали и прятались одна за другую, точно взбесившаяся лошадь могла прыгнуть к ним на террасу.
Распахнулись воротá, и первыми на господский
двор жнеи вошли. Хозяин, Андрей Александрыч, в сношеньях с крестьянами строго соблюдавший народные обряды,
вышел навстречу жнеям. Был он без шапки, а в руках держал покрытое расшитым полотенцем деревянное блюдо с большим хлебом, испеченным
из новой пшеницы. Завидев Андрея Александрыча, громко закричали жнеи...
И,
выйдя из избы, сказал возчикам — сняли бы с одного воза кладь, а в опростанную телегу заложили лошадь. Пока они перетаскивали короба и ящики, Герасим подсел к столу и, вынув
из кармана бумагу, стал что-то писать карандашом, порой останавливаясь, будто что припоминая. Кончив писанье,
вышел он на
двор и, подозвав одного
из приехавших с ним, сказал...
— Нет, уж пожалуйста, матушка, позвольте нам у вас грозу обождать. Сделайте такое одолжение, —
выходя из тарантаса, сказала Дарья Сергевна. — Женщина, видится, вы добрая, очень бы хотелось мне у вас пристать. Не в пример было бы мне спокойнее, чем на постоялом
дворе.
Был девятый час, когда мы
вышли из монастыря, и на улицах уже царствовали сумерки. По возвращении на постоялый
двор матушка в ожидании чая прилегла на лавку, где были постланы подушки, снятые с сиденья коляски.
Барыня между тем уже
вышла на крыльцо и ждет. Все наличные домочадцы высыпали на
двор; даже дети выглядывают
из окна девичьей. Вдали, по направлению к конюшням, бежит девчонка с приказанием нести скорее колодки.
Суббота была обычным днем докторского осмотра, к которому во всех домах готовились очень тщательно и с трепетом, как, впрочем, готовятся и дамы
из общества, собираясь с визитом к врачу-специалисту: старательно делали свой интимный туалет и непременно надевали чистое нижнее белье, даже по возможности более нарядное. Окна на улицу были закрыты ставнями, а у одного
из тех окон, что
выходили во
двор, поставили стол с твердым валиком под спину.
Одна
из девиц, Любка, босая, в сорочке, с голыми руками, некрасивая, в веснушках, но крепкая и свежая телом,
вышла во внутренний
двор.
Когда собрались богомольцы и канонница, замолитвовав, стали с хозяйскими дочерьми править по «Минее» утреню, Аксинья Захаровна торопливо
вышла из моленной и в сенях, подозвав дюжего работника, старика Пантелея, что смотрел за
двором и за всеми живущими по найму, тревожно спросила его...
Мать София не
выходила еще
из Манефиной кельи, но сироты, уж Бог их знает как, проведали о предстоящей раздаче на блины и на масло, пришли к заутрене и, отслушав ее, разбрелись по обители: кто на конный
двор, кто в коровью избу, а кто и в келарню, дожидаться, когда позовет их мать игуменья и велит казначее раздать подаянье, присланное Патапом Максимычем.
Часа через полтора после того, как матери разошлись по кельям, а белицы с Назаретой ушли погулять за околицу, на конный
двор Манефиной обители въехала кибитка с кожаным верхом и наглухо застегнутым фартуком, запряженная парой толстых с глянцевитою шерстью скитских лошадей.
Из работницкой «стаи»
вышел конюх Дементий и весело приветствовал тщедушного старика, сидевшего на козлах.
Обстановка самая заурядная, в старых декорациях, с старой бутафорией. Из-за всякого костюма
выходила переписка с конторой, что и до сих пор еще не вывелось на казенных сценах. Чиновничьи порядки царили безусловно. На прессу по отделу театра надет был специальный намордник в виде особой цензуры при ведомстве императорского
двора.
Никто не отозвался. Егорушке стало невыносимо душно и неудобно лежать. Он встал, оделся и
вышел из избы. Уже наступило утро. Небо было пасмурно, но дождя уже не было. Дрожа и кутаясь в мокрое пальто, Егорушка прошелся по грязному
двору, прислушался к тишине; на глаза ему попался маленький хлевок с камышовой, наполовину открытой дверкой. Он заглянул в этот хлевок, вошел в него и сел в темном углу на кизяк…
Наутро я пошел в гимназию, чтобы узнать об участи Кордецкого. У Конахевича — увы! — тоже была переэкзаменовка по другому предмету. Кордецкий срезался первый. Он
вышел из класса и печально пожал мне руку. Выражение его лица было простое и искренне огорченное. Мы
вышли из коридора, и во
дворе я все-таки не удержался: вынул конверт.
Было раннее утро. Сквозь дремоту я слышал, как мать говорила
из соседней комнаты, чтобы открыли ставни. Горничная вошла в спальню, отодвинула задвижку и
вышла на
двор, чтобы исполнить приказание. И когда она
вышла, скрипнув дверью, меня опять захватил еще не рассеявшийся утренний сон. И в нем я увидел себя Наполеоном.
Затем он
выходил из печи распаренный, пил липовый цвет и на следующее утро опять хлопотал по
двору и в конюшне.
Несколько дней, которые у нас провел этот оригинальный больной, вспоминаются мне каким-то кошмаром. Никто в доме ни на минуту не мог забыть о том, что в отцовском кабинете лежит Дешерт, огромный, страшный и «умирающий». При его грубых окриках мать вздрагивала и бежала сломя голову. Порой, когда крики и стоны смолкали, становилось еще страшнее: из-за запертой двери доносился богатырский храп. Все ходили на цыпочках, мать
высылала нас во
двор…
Было что-то ободряющее и торжественное в этом занятии полицейского
двора людьми в мундирах министерства просвещения, и даже колченогий Дидонус, суетливо вбегавший и выбегавший
из полиции, казался в это время своим, близким и хорошим. А когда другой надзиратель, большой рыжий Бутович, человек очень добродушный, но всегда несколько «в подпитии»,
вышел к воротам и сказал...
А Петр Степанович словно
из себя тогда
вышел: «Я, говорит, теперь уже все могу; мне, говорит, только в Санкт-Петербурге при
дворе состоять».
Уже многие солдаты храпели. Вланг тоже растянулся на полу, и старый фейерверкер, расстелив шинель, крестясь, бормотал молитвы перед сном, когда Володе захотелось
выйти из блиндажа — посмотреть, что на
дворе делается.
Выходя, он думал: «только надо подальше от всех», — и мимоходом нанял первую попавшуюся ему квартиру в четыре комнаты; купил у Сухаревой подержанную мебель, нанял девушку и заказал топить, а на другой день, перед вечером, встретил на
дворе купца Репина на Солянке дорожный возок,
из которого вылезли три незнакомые барыни, а потом и Ольга Александровна с дочкой.