Неточные совпадения
Татьяна то вздохнет, то охнет;
Письмо дрожит в ее
руке;
Облатка розовая сохнет
На воспаленном языке.
К плечу головушкой склонилась.
Сорочка легкая спустилась
С ее прелестного плеча…
Но вот уж лунного луча
Сиянье гаснет. Там долина
Сквозь пар яснеет. Там поток
Засеребрился; там рожок
Пастуший будит селянина.
Вот утро:
встали все давно,
Моей Татьяне всё равно.
— Да, кажется, вот так: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны
на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны
на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не цвести ему в нашем саду». Печорин
встал, поклонился ей, приложив
руку ко лбу и сердцу, и просил меня отвечать ей, я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.
Я с трепетом ждал ответа Грушницкого; холодная злость овладела мною при мысли, что если б не случай, то я мог бы сделаться посмешищем этих дураков. Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему
на шею. Но после некоторого молчания он
встал с своего места, протянул
руку капитану и сказал очень важно: «Хорошо, я согласен».
Она сидела, облокотясь
на столик и закрыв лицо
руками, но, увидев Раскольникова, поскорей
встала и пошла к нему навстречу, точно ждала его.
Свидригайлов
встал, заслонил
рукою свечку, и
на стене тотчас же блеснула щелочка; он подошел и стал смотреть.
Он сидел
на диване, свесив вниз голову, облокотясь
на колени и закрыв
руками лицо. Нервная дрожь продолжалась еще во всем его теле. Наконец он
встал, взял фуражку, подумал и направился к дверям.
Раскольников отдал перо, но, вместо того чтоб
встать и уйти, положил оба локтя
на стол и стиснул
руками голову.
Слушай внимательно: и дворник, и Кох, и Пестряков, и другой дворник, и жена первого дворника, и мещанка, что о ту пору у ней в дворницкой сидела, и надворный советник Крюков, который в эту самую минуту с извозчика
встал и в подворотню входил об
руку с дамою, — все, то есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле, лежал
на нем и его тузил, а тот ему в волосы вцепился и тоже тузил.
Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке [Сибирка — верхняя одежда в виде короткого сарафана в талию со сборками и стоячим воротником.] и с седою бородой, очень захмелевший, задремавший
на лавке, и изредка, вдруг, как бы спросонья, начинавший прищелкивать пальцами, расставив
руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не
вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, вроде...
Опять он закрыл
руками лицо и склонил вниз голову. Вдруг он побледнел,
встал со стула, посмотрел
на Соню, и, ничего не выговорив, пересел машинально
на ее постель.
—
Вставайте,
вставайте! — во все горло заголосил он и схватил Обломова обеими
руками за полу и за рукав. Обломов вдруг неожиданно вскочил
на ноги и ринулся
на Захара.
— Вот оно что! — с ужасом говорил он,
вставая с постели и зажигая дрожащей
рукой свечку. — Больше ничего тут нет и не было! Она готова была к воспринятию любви, сердце ее ждало чутко, и он встретился нечаянно, попал ошибкой… Другой только явится — и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда
на него, как отвернется… ужасно! Я похищаю чужое! Я — вор! Что я делаю, что я делаю? Как я ослеп! Боже мой!
Он, как
встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас
на диван, подопрет голову
рукой и обдумывает, не щадя сил, до тех пор, пока, наконец, голова утомится от тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага.
Утешься, добрая мать: твой сын вырос
на русской почве — не в будничной толпе, с бюргерскими коровьими рогами, с
руками, ворочающими жернова. Вблизи была Обломовка: там вечный праздник! Там сбывают с плеч работу, как иго; там барин не
встает с зарей и не ходит по фабрикам около намазанных салом и маслом колес и пружин.
Однажды, после дневного отдыха и дремоты, он хотел
встать с дивана и не мог, хотел выговорить слово — и язык не повиновался ему. Он в испуге махал только
рукой, призывая к себе
на помощь.
Еще
на год отодвинулось счастье! Обломов застонал болезненно и повалился было
на постель, но вдруг опомнился и
встал. А что говорила Ольга? Как взывала к нему, как к мужчине, доверилась его силам? Она ждет, как он пойдет вперед и дойдет до той высоты, где протянет ей
руку и поведет за собой, покажет ее путь! Да, да! Но с чего начать?
Хотя мне в эту минуту больше хотелось спрятаться с головой под кресло бабушки, чем выходить из-за него, как было отказаться? — я
встал, сказал «rose» [роза (фр.).] и робко взглянул
на Сонечку. Не успел я опомниться, как чья-то
рука в белой перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой пустилась вперед, нисколько не подозревая того, что я решительно не знал, что делать с своими ногами.
Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных бабушки; я вышел, чтобы узнать, что ей нужно. Она держала
на руке туго накрахмаленную манишку и сказала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча и что ночь не спала для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и спросил,
встала ли бабушка.
Он взглянул
на нее умиленным, покорным взглядом, поцеловал ее
руку,
встал и молча прошелся по террасе.
Анна испуганно оглянулась, покорно
встала и положила
руку на руку мужа.
И ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон
на руки и легким движением, как бы готовясь тотчас же
встать, опустилась
на колена.
Она услыхала голос возвращавшегося сына и, окинув быстрым взглядом террасу, порывисто
встала. Взгляд ее зажегся знакомым ему огнем, она быстрым движением подняла свои красивые, покрытые кольцами
руки, взяла его за голову, посмотрела
на него долгим взглядом и, приблизив свое лицо с открытыми, улыбающимися губами, быстро поцеловала его рот и оба глаза и оттолкнула. Она хотела итти, но он удержал ее.
Француз спал или притворялся, что спит, прислонив голову к спинке кресла, и потною
рукой, лежавшею
на колене, делал слабые движения, как будто ловя что-то. Алексей Александрович
встал, хотел осторожно, но, зацепив за стол, подошел и положил свою
руку в
руку Француза. Степан Аркадьич
встал тоже и, широко отворяя глава, желая разбудить себя, если он спит, смотрел то
на того, то
на другого. Всё это было наяву. Степан Аркадьич чувствовал, что у него в голове становится всё более и более нехорошо.
На счастье Левина, старая княгиня прекратила его страдания тем, что сама
встала и посоветовала Кити итти спать. Но и тут не обошлось без нового страдания для Левина. Прощаясь с хозяйкой, Васенька опять хотел поцеловать ее
руку, но Кити, покраснев, с наивною грубостью, за которую ей потом выговаривала мать, сказала, отстраняя
руку...
— Я не верю, не верю, не могу верить этому! — сжимая пред собой свои костлявые
руки, с энергичным жестом проговорила Долли. Она быстро
встала и положила свою
руку на рукав Алексея Александровича. — Нам помешают здесь. Пойдемте сюда, пожалуйста.
Она
встала ему навстречу, не скрывая своей радости увидать его. И в том спокойствии, с которым она протянула ему маленькую и энергическую
руку и познакомила его с Воркуевым и указала
на рыжеватую хорошенькую девочку, которая тут же сидела за работой, назвав ее своею воспитанницей, были знакомые и приятные Левину приемы женщины большого света, всегда спокойной и естественной.
Увидав ее, он хотел
встать, раздумал, потом лицо его вспыхнуло, чего никогда прежде не видала Анна, и он быстро
встал и пошел ей навстречу, глядя не в глаза ей, а выше,
на ее лоб и прическу. Он подошел к ней, взял ее за
руку и попросил сесть.
Базаров, который
встал было навстречу Павлу Петровичу, присел
на край стола и скрестил
руки.
На кожаном диване полулежала дама, еще молодая, белокурая, несколько растрепанная, в шелковом, не совсем опрятном платье, с крупными браслетами
на коротеньких
руках и кружевною косынкой
на голове. Она
встала с дивана и, небрежно натягивая себе
на плечи бархатную шубку
на пожелтелом горностаевом меху, лениво промолвила: «Здравствуйте, Victor», — и пожала Ситникову
руку.
— Ну, Лиса Патрикевна, пошла хвостом вилять!.. Я его дождусь, — с сердцем проговорил Павел и ударил
рукой по столу. — А, да вот он и жалует, — прибавил он, взглянув в окошко, — легок
на помине. Милости просим! (Он
встал.)
И Ваня опять положил свою голову
на землю. Павел
встал и взял в
руку пустой котельчик.
Кутузов, сняв пиджак, расстегнув жилет, сидел за столом у самовара, с газетой в
руках, газеты валялись
на диване,
на полу, он
встал и, расшвыривая их ногами, легко подвинул к столу тяжелое кресло.
Он
встал, наклонился, вытянул шею, волосы упали
на лоб,
на щеки его; спрятав
руки за спину, он сказал, победоносно посмеиваясь...
Вскрикивая, он черпал горстями воду, плескал ее в сторону Марины, в лицо свое и
на седую голову. Люди
вставали с пола, поднимая друг друга за
руки, под мышки, снова становились в круг, Захарий торопливо толкал их, устанавливал, кричал что-то и вдруг, закрыв лицо ладонями, бросился
на пол, — в круг вошла Марина, и люди снова бешено, с визгом, воем, стонами, завертелись, запрыгали, как бы стремясь оторваться от пола.
Ему протянули несколько шапок, он взял две из них, положил их
на голову себе близко ко лбу и, придерживая
рукой, припал
на колено. Пятеро мужиков, подняв с земли небольшой колокол, накрыли им голову кузнеца так, что края легли ему
на шапки и
на плечи, куда баба положила свернутый передник. Кузнец закачался, отрывая колено от земли,
встал и тихо, широкими шагами пошел ко входу
на колокольню, пятеро мужиков провожали его, идя попарно.
Он
встал, пошел к себе в комнату, но в вестибюле его остановил странный человек, в расстегнутом пальто
на меху, с каракулевой шапкой в
руке,
на его большом бугристом лице жадно вытаращились круглые, выпуклые глаза,
на голове — клочья полуседой овечьей шерсти, голова — большая и сидит
на плечах, шеи — не видно, человек кажется горбатым.
Кутузов, задернув драпировку, снова явился в зеркале, большой, белый, с лицом очень строгим и печальным. Провел обеими
руками по остриженной голове и, погасив свет, исчез в темноте более густой, чем наполнявшая комнату Самгина. Клим, ступая
на пальцы ног,
встал и тоже подошел к незавешенному окну. Горит фонарь, как всегда, и, как всегда, — отблеск огня
на грязной, сырой стене.
На дороге снова
встал звонарь, тяжелыми взмахами
руки он крестил воздух вслед экипажам; люди обходили его, как столб. Краснорожий человек в сером пиджаке наклонился, поднял фуражку и подал ее звонарю. Тогда звонарь, ударив ею по колену, широкими шагами пошел по средине мостовой.
Говорил он трезво, но,
встав на ноги, — покачнулся, схватил одной
рукою край стола, другой — спинку стула. После случая с Бердниковым Самгин боялся пьяных.
Рядом с Климом
встал, сильно толкнув его, человек с круглой бородкой, в поддевке
на лисьем мехе, в каракулевой фуражке; держа
руки в карманах поддевки, он судорожно встряхивал полы ее, точно собираясь подпрыгнуть и взлететь
на воздух, переступал с ноги
на ногу и довольно громко спрашивал...
Лирическое настроение Самгина было разрушено. Ждать — нечего, о себе эта женщина ничего не скажет. Он
встал. Когда она, прощаясь, протянула ему
руку, капот
на груди распахнулся, мелькнул розоватый, прозрачный шелк рубашки и как-то странно, воинственно напряженные груди.
— Да-с,
на пароходе, — снова подтвердил Радеев и вздохнул. Затем он
встал, взял
руку Спивак, сжал одной своей
рукою и, поглаживая другой, утешительно проговорил: — Так, значит, будем хлопотать о поруках, так? Ну, будьте здоровы!
— Пушка — инструмент, кто его в
руки возьмет, тому он и служит, — поучительно сказал Яков, закусив губу и натягивая
на ногу сапог; он
встал и, выставив ногу вперед, критически посмотрел
на нее. — Значит, против нас двинули царскую гвардию, при-виле-ги-ро-ванное войско, — разломив длинное слово, он усмешливо взглянул
на Клима. — Так что… — тут Яков какое-то слово проглотил, — так что, любезный хозяин, спасибо и не беспокойтесь: сегодня мы отсюда уйдем.
«Мама, а я еще не сплю», — но вдруг Томилин, запнувшись за что-то, упал
на колени, поднял
руки, потряс ими, как бы угрожая, зарычал и охватил ноги матери. Она покачнулась, оттолкнула мохнатую голову и быстро пошла прочь, разрывая шарф. Учитель, тяжело перевалясь с колен
на корточки,
встал, вцепился в свои жесткие волосы, приглаживая их, и шагнул вслед за мамой, размахивая
рукою. Тут Клим испуганно позвал...
Судорожным движением всего тела Клим отполз подальше от этих опасных
рук, но, как только он отполз,
руки и голова Бориса исчезли,
на взволнованной воде качалась только черная каракулевая шапка, плавали свинцовые кусочки льда и
вставали горбики воды, красноватые в лучах заката.
Варвара ставила термометр Любаше, Кумов
встал и ушел, ступая
на пальцы ног, покачиваясь, балансируя
руками. Сидя с чашкой чая в
руке на ручке кресла, а другой
рукой опираясь о плечо Любаши, Татьяна начала рассказывать невозмутимо и подробно, без обычных попыток острить.
Но Самгин уже не слушал его замечаний, не возражал
на них, продолжая говорить все более возбужденно. Он до того увлекся, что не заметил, как вошла жена, и оборвал речь свою лишь тогда, когда она зажгла лампу. Опираясь
рукою о стол, Варвара смотрела
на него странными глазами, а Суслов,
встав на ноги, оправляя куртку, сказал, явно довольный чем-то...
Самгин почувствовал, что он теряет сознание,
встал, упираясь
руками в стену, шагнул, ударился обо что-то гулкое, как пустой шкаф. Белые облака колебались пред глазами, и глазам было больно, как будто горячая пыль набилась в них. Он зажег спичку, увидел дверь, погасил огонек и, вытолкнув себя за дверь, едва удержался
на ногах, — все вокруг колебалось, шумело, и ноги были мягкие, точно у пьяного.
Безбедов
встал на ноги, пошатнулся, взмахнул
руками, он как будто не слышал последних слов Самгина, он стал говорить тише, но от этого речь его казалась Климу еще более кипящей, обжигающей.
Таисья тоже
встала, но пошатнулась, снова опустилась
на стул, а с него мягко свалилась
на пол. Два-три голоса негромко ахнули, многие «взыскующие града» привстали со стульев, Захарий согнулся прямым углом, легко, как подушку, взял Таисью
на руки, понес к двери; его встретил возглас...