Неточные совпадения
— Нет, брат! она такая почтенная и
верная! Услуги оказывает такие… поверишь, у меня слезы на
глазах. Нет, ты не держи меня; как честный человек, поеду. Я тебя в этом уверяю по истинной совести.
Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною,
верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в
глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Но он не способен был вооружиться той отвагой, которая, закрыв
глаза, скакнет через бездну или бросится на стену на авось. Он измерит бездну или стену, и если нет
верного средства одолеть, он отойдет, что бы там про него ни говорили.
«Тсс! тсс! — сказал Утятин князь,
Как человек, заметивший,
Что на тончайшей хитрости
Другого изловил. —
Какой такой господский срок?
Откудова ты взял его?»
И на бурмистра
верногоНавел пытливо
глаз.
— Интересуюсь понять намеренность студентов, которые убивают
верных слуг царя, единственного защитника народа, — говорил он пискливым, вздрагивающим голосом и жалобно, хотя, видимо, желал говорить гневно. Он мял в руках туго накрахмаленный колпак, издавна пьяные
глаза его плавали в желтых слезах, точно ягоды крыжовника в патоке.
Новый ходок, Пахомыч, взглянул на дело несколько иными
глазами, нежели несчастный его предшественник. Он понял так, что теперь самое
верное средство — это начать во все места просьбы писать.
— Не надоест же человеку! С
глазу на
глаз сидим, чего бы, кажется, друг-то друга морочить, комедь играть? Али все еще свалить на одного меня хотите, мне же в
глаза? Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой
верным, и по слову вашему дело это и совершил.
Затем, представив свои соображения, которые я здесь опускаю, он прибавил, что ненормальность эта усматривается, главное, не только из прежних многих поступков подсудимого, но и теперь, в сию даже минуту, и когда его попросили объяснить, в чем же усматривается теперь, в сию-то минуту, то старик доктор со всею прямотой своего простодушия указал на то, что подсудимый, войдя в залу, «имел необыкновенный и чудный по обстоятельствам вид, шагал вперед как солдат и держал
глаза впереди себя, упираясь, тогда как
вернее было ему смотреть налево, где в публике сидят дамы, ибо он был большой любитель прекрасного пола и должен был очень много думать о том, что теперь о нем скажут дамы», — заключил старичок своим своеобразным языком.
— Простите, — сказала она чуть слышно.
Глаза их встретились, и в странном косом взгляде и жалостной улыбке, с которой она сказала это не «прощайте», а «простите», Нехлюдов понял, что из двух предположений о причине ее решения
верным было второе: она любила его и думала, что, связав себя с ним, она испортит его жизнь, а, уходя с Симонсоном, освобождала его и теперь радовалась тому, что исполнила то, что хотела, и вместе с тем страдала, расставаясь с ним.
В комнату вошел, или,
вернее, вскочил — среднего роста, свежий, цветущий, красиво и крепко сложенный молодой человек, лет двадцати трех, с темно-русыми, почти каштановыми волосами, с румяными щеками и с серо-голубыми вострыми
глазами, с улыбкой, показывавшей ряд белых крепких зубов. В руках у него был пучок васильков и еще что-то бережно завернутое в носовой платок. Он все это вместе со шляпой положил на стул.
Хотя незнакомец, явившийся на сцену столь неожиданным и странным образом, подходил ко мне с тем беспечно-задорным видом, с каким всегда на нашем базаре подходили друг к другу мальчишки, готовые вступить в драку, но все же, увидев его, я сильно ободрился. Я ободрился еще более, когда из-под того же престола, или,
вернее, из люка в полу часовни, который он покрывал, сзади мальчика показалось еще грязное личико, обрамленное белокурыми волосами и сверкавшее на меня детски-любопытными голубыми
глазами.
Утром, когда я проснулся, первое, что бросилось мне в
глаза, был туман. Скоро все разъяснилось — шел снег. Хорошо, что мы ориентировались вчера, и потому сегодня с бивака могли сразу взять
верное направление.
Когда башкирам было наконец объявлено, что вот барин поедет в город и там будет хлопотать, они с молчаливой грустью выслушали эти слова, молча вышли на улицу, сели на коней и молча тронулись в свою Бухтарму. Привалов долго провожал
глазами этих несчастных, уезжавших на
верную смерть, и у него крепко щемило и скребло на сердце. Но что он мог в его дурацком положении сделать для этих людей!
В мельничном флигельке скоро собрались все, то есть Нагибин, Телкин, поп Савел и Ипат, который теперь жил в деревне, так как в городе ему решительно нечего было делать. Впрочем,
верный слуга Привалова не особенно горевал о таком перемещении: барин своей женитьбой потерял в его
глазах всякую цену. «Одним словом, как есть пропащий человек!»
Почему она одна, Лизавета Прокофьевна, осуждена обо всех заботиться, всё замечать и предугадывать, а все прочие — одних ворон считать?» и пр., и пр. Александра Ивановна сначала была осторожна и заметила только, что ей кажется довольно
верною идея папаши о том, что в
глазах света может показаться очень удовлетворительным выбор князя Мышкина в мужья для одной из Епанчиных.
Она опять обняла его и целовала,
вернее — душила своими поцелуями, лицо, шею, даже руки целовала. Галактион чувствовал только, как у него вся комната завертелась перед
глазами, а эти золотые волосы щекотали ему лицо и шею.
Жена у Полуянова умерла через год после свадьбы Серафимы, а через год он с пьяных
глаз женился на красавице Харитине,
вернее сказать — она сама высватала его.
— Имею, — скромно опуская
глаза, промолвил Денисов. — Я послан верховным пророком внушать это верным-праведным. Была некогда проповедь покаяния, теперь в последние дни мира настало время проповеди послушания. Я и другие посланы на такую проповедь. Утвердить в людях Божьих беззаветное повиновение воле пророческой — вот зачем послали меня.
И сама при ней не смеет даже разговаривать, боится за свой лексикон бандерши и бывшей проститутки, глядит ей в
глаза, держит себя рабски, как старая прислуга, как глупая, преданная нянька, как старый,
верный, опаршивевший пудель.
Правой рукой братцу был: и токарни все у него на отчете были, и красильни, и присмотр за рабочими, и на торги ездил, —
верный был человек, — хозяйскую копейку пуще
глаза берег.
— А ты лучше женись, да остепенись, дело-то будет
вернее, — сказала на то Таисея. — Всякому человеку свой предел. А на иноческое дело ты не сгодился. Глянь-ко в зеркальце-то, посмотри-ка на свое обличье. Щеки-то удалью пышут, глаза-то горят — не кафтырь с камилавкой, девичья краса у тебя на уме.
Верный был человек, хозяйское добро берег пуще
глаза, работники у него по струнке ходили, на его руках и токарни были и красильни, иной раз заместо Патапа Максимыча и на торги езжал.
Тут нужны и вниманье, и
верный, опытный
глаз, а главное — точность; без того торговец как раз может ославиться.
— Хозяйский
глаз для́ того нужен, Марко Данилыч, — молвил Чапурин. — Самому в такую даль ехать мне не приходится, а
верного человека не предвидится. Знающего ведь надо.
Тогда-то свыше вдохновенный
Раздался звучный глас Петра:
«За дело, с богом!» Из шатра,
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его
глазаСияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как божия гроза.
Идет. Ему коня подводят.
Ретив и смирен
верный конь.
Почуя роковой огонь,
Дрожит.
Глазами косо водит
И мчится в прахе боевом,
Гордясь могущим седоком.
Меж тем, чтоб обмануть
вернейГлаза враждебного сомненья,
Он, окружась толпой врачей,
На ложе мнимого мученья,
Стоная, молит исцеленья.
С лавки навстречу поднялась закутанная женщина. Знакомые
глаза заплаканно глянули на меня из-под края бурого платка. Я узнал Марью Власьевну, акушерку из Горелова,
верную мою помощницу во время родов в Гореловской больнице.
Теперь он не упускает из вида спины государя, но острый взгляд в то же время щелкает своим
верным фотографическим аппаратом. Вот царица. Она вовсе маленькая, но какая изящная. Она быстро кланяется головой в обе стороны, ее темные
глаза влажны, но на губах легкая милая улыбка.
— Да, когда я этого захочу. Вы подло обманывали меня. Я пожертвовала для вас всем, отдала вам все, что может отдать честная женщина… Я не смела взглянуть в
глаза моему мужу, этому идеальному, прекрасному человеку. Для вас я забыла обязанности жены и матери. О, зачем, зачем я не осталась
верной ему!
Через минуту, с подносом, уставленным чашками, вошла или,
вернее сказать, выплыла и сама Авдотья Григорьевна. Это была женщина среднего роста, белая, рассыпчатая, с сахарными грудями, с серыми
глазами навыкате, с алыми губами сердечком, словом сказать, по-купечески — красавица.
Она опомнилась, но было уже поздно, да и страсть взяла свое, она привязалась к своему любовнику со всею силою пробужденной им в ней чисто животной страстью. Она стала его
верной рабой, его
верной собакой, смотрящей в
глаза. Такую чувственную любовь умеют пробуждать в женщинах одни мерзавцы.
Исключительное внимание молодого гвардейца к их дочери не ускользнуло от стариков Хомутовых, или,
вернее сказать, от зоркого
глаза Дарьи Алексеевны, как не ускользнуло от нее и поведение относительно Зарудина молодой Бахметьевой.
Мы намеренно придали
глазам Лидочки эпитет «прежние», так как несмотря на ее вызывающую красоту, взгляд ее
глаз сохранил выражение детской чистой наивности, и они, эти
глаза, являлись, согласно известному правилу,
верным зеркалом ее нетронутой соблазнами мира и знанием жизни души.
«
Глаза, — сказал кто-то, — зеркало души». Быть может,
вернее было бы сравнить их с окнами, которыми вливаются в душу впечатления яркого, сверкающего цветного мира. Кто может сказать, какая часть нашего душевного склада зависит от ощущений света?
Сегодня, в Интерлакене, не сводит
глаз с Юнгфрау, а завтра любуется люцернским раненым львом с надписью: Helvetiorum virtuti ас fidei, [Доблести и верности швейцарцев] каковую надпись, в шутливом русском тоне, переводит: «Любезно-верным швейцарцам, спасавшим в 1790 году, за поденную плату, французское престол-отечество»1.
Нет, он лучше здесь подождет, на
глазах у однокашников — это хоть и медленнее, но
вернее.
Тут не помогут проворство, ловкость и даже меткость
глаза; ко всему этому тут необходима в высшей степени
верная рука.
Когда я поднялся в комнату и повернул выключатель — я не поверил
глазам: возле моего стола стояла О. Или
вернее, — висела: так висит пустое, снятое платье — под платьем у нее как будто уж не было ни одной пружины, беспружинными были руки, ноги, беспружинный, висячий голос.
Я на секунду провинчен серыми, холодными буравчиками
глаз. Не знаю, увидел ли он во мне, что это (почти) правда, или у него была какая-то тайная цель опять на время пощадить меня, но только он написал записочку, отдал ее одному из державших меня — и я снова свободен, т. е.,
вернее, снова заключен в стройные, бесконечные, ассирийские ряды.
Я ухватился за ключ в двери шкафа — и вот кольцо покачивается. Это что-то напоминает мне — опять мгновенный, голый, без посылок, вывод —
вернее, осколок: «В тот раз I — ». Я быстро открываю дверь в шкаф — я внутри, в темноте, захлопываю ее плотно. Один шаг — под ногами качнулось. Я медленно, мягко поплыл куда-то вниз, в
глазах потемнело, я умер.
— Вы… вы с ума сошли! Вы не смеете… — Она пятилась задом — села,
вернее, упала на кровать — засунула, дрожа, сложенные ладонями руки между колен. Весь пружинный, все так же крепко держа ее
глазами на привязи, я медленно протянул руку к столу — двигалась только одна рука — схватил шток.
Ах!.. Эти речи поберечь
Вам лучше для других.
Всем вашим пыткам не извлечь
Слезу из
глаз моих!
Покинув родину, друзей,
Любимого отца,
Приняв обет в душе моей
Исполнить до конца
Мой долг, — я слез не принесу
В проклятую тюрьму —
Я гордость, гордость в нем спасу,
Я силы дам ему!
Презренье к нашим палачам,
Сознанье правоты
Опорой
верной будет нам.
Его душа слишком крепко срослась с этими колесами, валами, эксцентриками и шестернями, которые совершали работу нашего железного века; из-за них он не замечал живых людей,
вернее, эти живые люди являлись в его
глазах только печальной необходимостью, без которой, к сожалению, самые лучшие машины не могут обойтись.
— Раиса Павловна! Раиса Павловна! — задыхаясь, шептал
верный слуга. — Она… та, которая приехала с генералом, теперь в столовой и… и… всем распоряжается. Да, своими
глазами видел!
— Мамаша… — тоном укоризны, почти со слезами на
глазах произнес Николай Герасимович. — Разве можно так смотреть на вещи… Я не хочу, чтобы она оставалась в балете… Я хочу сделать из нее порядочную женщину,
верную жену, хорошую мать…
В этой борьбе прошел час, другой, третий… Эти часы казались веками. Наконец ураган стал стихать,
вернее, корвет все более и более удалялся от него. Страшное облако, в середине которого виднелось синее небо, которое моряки называют «
глазом бури», значительно удалилось… Гром уже грохотал в стороне, и молния сверкала не над «Коршуном». Волны были меньше.
Это был дядюшка-адмирал, старший брат покойного Ашанина,
верный друг и пестун, и главная поддержка семьи брата — маленький, низенький, совсем сухонький старичок с гладко выбритым морщинистым лицом, коротко остриженными усами щетинкой и небольшими, необыкновенно еще живыми и пронзительными
глазами, глубоко сидящими в своих впадинах.
И читает или,
вернее, задает сам себе вопросы, сам отвечает на них, недвижный, как прекрасный мраморный Аполлон, с шевелюрой Байрона, с неподвижными, как у статуи,
глазами, застывшими в искании ответа невозможного… И я и вся публика также неподвижны, и также
глаза всех ищут ответа: что дальше будет?… «Быть или не быть?» И с этим же недвижным выражением он заканчивает монолог, со взглядом полного отчаяния, словами: «И мысль не переходит в дело». И умолкает.
Я взглянул на Глумова и встретил и его устремленные на меня
глаза. Мы поняли друг друга. Молча пошли мы от пруда, но не к дому, а дальше. А Праздников все что-то бормотал, по-видимому, даже не подозревая страшной истины. Дойдя до конца парка, мы очутились на поле. Увы! в этот момент мы позабыли даже о том, что оставляем позади четверых
верных товарищей…
— Вы рассмотрите-ка под микроскопом каждую женщину и найдите разницу, — предлагал он. — Эту разницу мы любим только в себе, в своих ощущениях, и счастливы, если данный номер вызывает в нас эти эмоции. В нас — все, а женщины — случайность,
вернее — маленькая подробность… Почему нам нравится, когда в наших руках сладко трепещет молодое женское тело, а
глаза смотрят испуганно и доверчиво? Мы хотим пережить сами этот сладкий испуг пробудившейся страсти, эти первые восторги, эту доверчивость к неизведанной силе…