— А постарел ты, братец, сильно постарел. Да и то сказать, все к могиле идем. И я не тот, что был: женился, пятеро детей; старший учение кончает, дочь невеста… Вон меньший карапуз во дворе играет.
— Невесть что! — вдруг неожиданно произносит Боб Денисов. — И надо же случиться, что у нас ни у кого денег нет, господа! И в какое ты неподходящее заболел, карапуз, время! — обращается он с комическим ужасом к маленькому принцу, как будто тот может что-нибудь понять. Минуту спустя Боб стремительно бежит за доктором.
В каждом классе у Кранца были избранники, которых он мучил особенно охотно… В первом классе таким мучеником был Колубовский, маленький карапуз, с большой головой и толстыми щеками… Входя в класс, Кранц обыкновенно корчил примасу и начинал брезгливо водить носом. Все знали, что это значит, а Колубовский бледнел. В течение урока эти гримасы становились все чаще, и, наконец, Кранц обращался к классу...
— Намеднись, а когда именно — не упомню, — свидетельствовал Карапузов, — сидел я в кабаке и пил вино, а неподалеку от меня сидел этот самый учитель и тоже пил вино. И, выпивши он того вина довольно, сказал:"Все мы, что человеки, что скоты, — все едино; все помрем и все к чертовой матери пойдем!"
Выступили вперед два свидетеля: отставной солдат Карапузов да слепенькая нищенка Маремьянушка."И было тем свидетелям дано за ложное показание по пятаку серебром", — говорит летописец, который в этом случае явно становится на сторону угнетенного Линкина.
Тут уже трёхлетний карапуз бежит, улыбаясь ко мне навстречу, маленькие ножки заплетаются, он падает на землю, заливаясь горькими слезами, а я спешу прижать его к себе, успокоить.
Я даже отдавал себе отчёт в том, что это не бессмысленное мяуканье новорождённого и не обиженный рёв карапуза лет четырёх-пяти, – вопил и захлёбывался младенец, ещё не умеющий ходить и разговаривать, но уже не грудной.
Самые маленькие карапузы забирались туда и с визгом принимались плескаться.
Тут уже трёхлетний карапуз бежит, улыбаясь ко мне навстречу, маленькие ножки заплетаются, он падает на землю, заливаясь горькими слезами, а я спешу прижать его к себе, успокоить.
Я даже отдавал себе отчёт в том, что это не бессмысленное мяуканье новорождённого и не обиженный рёв карапуза лет четырёх-пяти, – вопил и захлёбывался младенец, ещё не умеющий ходить и разговаривать, но уже не грудной.