Внучка ее, Ита, была смуглянка восточного типа, и бабушка одевала ее, как странную куколку, в яркие кофты и платья, вышитые причудливыми узорами и блестками; на шее и груди бренчали и звенели нитки кораллов, жемчуга, серебряных монет и медальонов…
И потом в тихий летний вечер, полусумеречный, полупронизанный светом луны, на улицах опять слышались печально торжественные звуки флейт и кларнетов и размеренный топот огромной толпы, в середине которой шла Басина Ита с своим ученым супругом.
Вскоре Басина внучка уехала навсегда из нашего города к знаменитой родне своего высокоученого супруга; сама Бася еще оставалась. Когда мать порой спрашивала, как живет Ита, — старая еврейка делала важное лицо и отвечала...
Здесь было уже так жарко, что друзья щеголяли только в набедренных повязках и в больших шляпах из широких листьев дерева ита, дававших хоть какую-то тень.
– Извините, Сеньор’ита, по пути к вам я случайно толкнул гор’шок с цветком и р’азбил его, из-за этого мне пр’ишлось бежать за ведр’ом и швабр’ой, чтобы всё убр’ать.
Здесь было уже так жарко, что друзья щеголяли только в набедренных повязках и в больших шляпах из широких листьев дерева ита, дававших хоть какую-то тень.
– Извините, Сеньор’ита, по пути к вам я случайно толкнул гор’шок с цветком и р’азбил его, из-за этого мне пр’ишлось бежать за ведр’ом и швабр’ой, чтобы всё убр’ать.
Ита мечтательно улыбнулась и принялась за уборку комнаты.