Неточные совпадения
Ольга. Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой. И Маша тоже красива. Андрей был бы хорош, только он располнел очень, это к нему не идет. А я постарела, похудела сильно, оттого, должно быть,
что сержусь в гимназии на девочек. Вот сегодня я свободна, я дома, и у меня не болит голова, я чувствую себя моложе,
чем вчера. Мне двадцать восемь лет, только… Все хорошо, все от бога, но мне кажется, если бы я вышла замуж и целый день сидела дома,
то это было бы лучше.
Когда я сегодня проснулась, встала и умылась,
то мне вдруг стало казаться,
что для меня все ясно на этом свете и я знаю, как надо жить.
Чебутыкин. Милые мои, хорошие мои, вы у меня единственные, вы для меня самое дорогое,
что только есть на свете. Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, ничтожный старик… Ничего во мне нет хорошего, кроме этой любви к вам, и если бы не вы,
то я бы давно уже не жил на свете… (Ирине.) Милая, деточка моя, я знал вас со дня вашего рождения… носил на руках… я любил покойницу маму…
Потому
что если бы вокзал был близко,
то не был бы далеко, а если он далеко,
то, значит, не близко.
Вершинин. Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь.
То,
что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, — придет время, — будет забыто или будет казаться неважным.
Ирина. И вот
ту рамочку,
что над пианино, он тоже сделал.
Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет пока,
то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к ней, он должен для этого видеть и знать больше,
чем видели и знали его дед и отец.
Дорогая сестра, позволь мне поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать искренно, от души, здоровья и всего
того,
что можно пожелать девушке твоих лет.
Что теряет свою форму,
то кончается — и в нашей обыденной жизни
то же самое.
Тузенбах. Странный он человек. Мне и жаль его и досадно, но больше жаль. Мне кажется, он застенчив… Когда мы вдвоем с ним,
то он бывает очень умен и ласков, а в обществе он грубый человек, бретер. Не ходите, пусть пока сядут за стол. Дайте мне побыть около вас. О
чем вы думаете?
Кулыгин. Если тринадцать за столом,
то, значит, есть тут влюбленные. Уж не вы ли, Иван Романович,
чего доброго…
Наташа. Мне стыдно… Я не знаю,
что со мной делается, а они поднимают меня на смех.
То,
что я сейчас вышла из-за стола, неприлично, но я не могу… не могу… (Закрывает лицо руками.)
Милый дед, как странно меняется, как обманывает жизнь! Сегодня от скуки, от нечего делать, я взял в руки вот эту книгу — старые университетские лекции, и мне стало смешно… Боже мой, я секретарь земской управы,
той управы, где председательствует Протопопов, я секретарь, и самое большее, на
что я могу надеяться, — это быть членом земской управы! Мне быть членом здешней земской управы, мне, которому снится каждую ночь,
что я профессор Московского университета, знаменитый ученый, которым гордится русская земля!
Андрей. Если бы ты слышал как следует,
то я, быть может, и не говорил бы с тобой. Мне нужно говорить с кем-нибудь, а жена меня не понимает, сестер я боюсь почему-то, боюсь,
что они засмеют меня, застыдят… Я не пью, трактиров не люблю, но с каким удовольствием я посидел бы теперь в Москве у Тестова или в Большом Московском, голубчик мой.
Незнаю. Конечно, много значит привычка. После смерти отца, например, мы долго не могли привыкнуть к
тому,
что у нас уже нет денщиков. Но и помимо привычки, мне кажется, говорит во мне просто справедливость. Может быть, в других местах и не так, но в нашем городе самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди — это военные.
Маша(взглянув на часы). Скоро дадут. Меня выдали замуж, когда мне было восемнадцать лет, и я своего мужа боялась, потому
что он был учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым, умным и важным. А теперь уж не
то, к сожалению.
Маша. Про мужа я не говорю, к нему я привыкла, но между штатскими вообще так много людей грубых, нелюбезных, невоспитанных. Меня волнует, оскорбляет грубость, я страдаю, когда вижу,
что человек недостаточно тонок, недостаточно мягок, любезен. Когда мне случается быть среди учителей, товарищей мужа,
то я просто страдаю…
Вершинин. Да-с… Но мне кажется, все равно,
что штатский,
что военный, одинаково неинтересно, по крайней мере в этом городе. Все равно! Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного,
то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился… Русскому человеку в высшей степени свойствен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?
Вершинин. Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра. У меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки,
то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за
то,
что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня!
Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел.
Ирина. Вот я и дома наконец. (Маше.) Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов,
что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с
того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло. Сегодня у нас ряженые?
Вершинин.
Что ж? Если не дают чаю,
то давайте хоть пофилософствуем.
Вершинин. О
чем? Давайте помечтаем… например, о
той жизни, какая будет после нас, лет через двести — триста.
Тузенбах.
Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все
та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «Ах, тяжко жить!» — вместе с
тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.
Вершинин. Я кончил там же, где и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может, совсем не
то,
что нужно, а между
тем,
чем больше живу,
тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но все же, мне кажется, самое главное и настоящее я знаю, крепко знаю. И как бы мне хотелось доказать вам,
что счастья нет, не должно быть и не будет для нас… Мы должны только работать и работать, а счастье — это удел наших далеких потомков.
Наташа. Нам нужно уговориться, Оля. Ты в гимназии, я — дома, у тебя ученье, у меня — хозяйство. И если я говорю
что насчет прислуги,
то знаю,
что говорю; я знаю,
что го-во-рю… И чтоб завтра же не было здесь этой старой воровки, старой хрычовки… (стучит ногами) этой ведьмы!.. Не сметь меня раздражать! Не сметь! (Спохватившись.) Право, если ты не переберешься вниз,
то мы всегда будем ссориться. Это ужасно.
Кулыгин. Где Маша? Пора бы уже домой. Пожар, говорят, стихает. (Потягивается.) Сгорел только один квартал, а ведь был ветер, вначале казалось,
что горит весь город. (Садится.) Утомился. Олечка моя милая… Я часто думаю: если бы не Маша,
то я на тебе бы женился, Олечка. Ты очень хорошая… Замучился. (Прислушивается.)
И
та женщина,
что уморил в среду, вспомнилась… и все вспомнилось, и стало на душе криво, гадко, мерзко… пошел запил…
Вершинин. Если бы не солдаты,
то сгорел бы весь город. Молодцы! (Потирает от удовольствия руки.) Золотой народ! Ах,
что за молодцы!
Тузенбах. Уметь играть так роскошно и в
то же время сознавать,
что тебя никто, никто не понимает!
И когда мои девочки стояли у порога в одном белье и улица была красной от огня, был страшный шум,
то я подумал,
что нечто похожее происходило много лет назад, когда набегал неожиданно враг, грабил, зажигал…
Между
тем, в сущности, какая разница между
тем,
что есть и
что было!
Ольга(обнимает сестру). Милая моя, прекрасная сестра, я все понимаю; когда барон Николай Львович оставил военную службу и пришел к нам в пиджаке,
то показался мне таким некрасивым,
что я даже заплакала… Он спрашивает: «
Что вы плачете?» Как я ему скажу! Но если бы бог привел ему жениться на тебе,
то я была бы счастлива. Тут ведь другое, совсем другое.
Когда читаешь роман какой-нибудь,
то кажется,
что все это старо и все так понятно, а как сама полюбишь,
то и видно тебе,
что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя…
Во-вторых, вы как будто сердитесь за
то,
что я не профессор, не занимаюсь наукой. Но я служу в земстве, я член земской управы, и это свое служение считаю таким же святым и высоким, как служение науке. Я член земской управы и горжусь этим, если желаете знать…
В-третьих… Я еще имею сказать… Я заложил дом, не испросив у вас позволения… В этом я виноват, да, и прошу меня извинить. Меня побудили к этому долги… тридцать пять тысяч… Я уже не играю в карты, давно бросил, но главное,
что могу сказать в свое оправдание, это
то,
что вы девушки, вы получаете пенсию, я же не имел… заработка, так сказать…
Он учился со мной, его уволили из пятого класса гимназии за
то,
что никак не мог понять ut consecutivum.
Чебутыкин. Ничего. Глупости. Соленый стал придираться к барону, а
тот вспылил и оскорбил его, и вышло так в конце концов,
что Соленый обязан был вызвать его на дуэль. (Смотрит на часы.) Пора бы, кажется, уж… В половине первого, в казенной роще, вот в
той,
что отсюда видать за рекой… Пиф-паф. (Смеется.) Соленый воображает,
что он Лермонтов, и даже стихи пишет. Вот шутки шутками, а уж у него третья дуэль.
Андрей. Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем
том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шершавого животного. Во всяком случае, она не человек. Говорю вам как другу, единственному человеку, которому могу открыть свою душу. Я люблю Наташу, это так, но иногда она кажется мне удивительно пошлой, и тогда я теряюсь, не понимаю, за
что, отчего я так люблю ее или, по крайней мере, любил…
Чебутыкин(встает). Я, брат, завтра уезжаю, может, никогда не увидимся, так вот тебе мой совет. Знаешь, надень шапку, возьми в руки палку и уходи… уходи и иди, иди без оглядки. И
чем дальше уйдешь,
тем лучше.
Чебутыкин. Сейчас, надоели вы мне все. (Андрею.) Если кто спросит меня, Андрюша,
то скажешь,
что я сейчас… (Вздыхает.) Ох-хо-хо!
Тузенбах. Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение вдруг, ни с
того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками, и все же идешь и чувствуешь,
что у тебя нет сил остановиться. О, не будем говорить об этом! Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!
Надо идти, уже пора… Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру,
то все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай, моя милая… (Целует руки.) Твои бумаги,
что ты мне дала, лежат у меня на столе, под календарем.
Маша. У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе
том… Кот зеленый… дуб зеленый… Я путаю… (Пьет воду.) Неудачная жизнь… ничего мне теперь не нужно… Я сейчас успокоюсь… Все равно…
Что значит у лукоморья? Почему это слово у меня в голове? Путаются мысли.
Ирина(кладет голову на грудь Ольги). Придет время, все узнают, зачем все это, для
чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам
тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…