Точно спят все. Так я говорю: какая это будет жизнь! Вы можете себе только представить… Вот таких, как вы, в городе теперь только три, но в следующих поколениях будет больше, все больше и больше, и придет время, когда все изменится по-вашему,
жить будут по-вашему, а потом и вы устареете, народятся люди, которые будут лучше вас… (Смеется.) Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски… (Поет.) Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны… (Смеется.)
Неточные совпадения
Ирина. Брат, вероятно,
будет профессором, он все равно не станет
жить здесь. Только вот остановка за бедной Машей.
Маша. Все равно… Приду вечером. Прощай, моя хорошая… (Целует Ирину.) Желаю тебе еще раз,
будь здорова,
будь счастлива. В прежнее время, когда
был жив отец, к нам на именины приходило всякий раз по тридцать — сорок офицеров,
было шумно, а сегодня только полтора человека и тихо, как в пустыне… Я уйду… Сегодня я в мерехлюндии, невесело мне, и ты не слушай меня. (Смеясь сквозь слезы.) После поговорим, а пока прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.
Чебутыкин. Милые мои, хорошие мои, вы у меня единственные, вы для меня самое дорогое, что только
есть на свете. Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, ничтожный старик… Ничего во мне нет хорошего, кроме этой любви к вам, и если бы не вы, то я бы давно уже не
жил на свете… (Ирине.) Милая, деточка моя, я знал вас со дня вашего рождения… носил на руках… я любил покойницу маму…
Тузенбах. Что ж? После нас
будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют,
быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек
будет так же вздыхать: «Ах, тяжко
жить!» — вместе с тем точно так же, как теперь, он
будет бояться и не хотеть смерти.
Вершинин(подумав). Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести — триста, наконец тысячу лет, — дело не в сроке, — настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не
будем, конечно, но мы для нее
живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее — и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.
Вершинин. Я кончил там же, где и вы, в академии я не
был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю,
быть может, совсем не то, что нужно, а между тем, чем больше
живу, тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но все же, мне кажется, самое главное и настоящее я знаю, крепко знаю. И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно
быть и не
будет для нас… Мы должны только работать и работать, а счастье — это удел наших далеких потомков.
Маша. Мне кажется, человек должен
быть верующим пли должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста…
Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе… Или знать, для чего
живешь, или же все пустяки, трын-трава.
Вершинин. На днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр
был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда
был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же и вы не
будете замечать Москвы, когда
будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его.
Наташа. Ни к чему она тут. Она крестьянка, должна в деревне
жить… Что за баловство! Я люблю в доме порядок! Лишних не должно
быть в доме. (Гладит ее по щеке.) Ты, бедняжка, устала! Устала наша начальница! А когда моя Софочка вырастет и поступит в гимназию, я
буду тебя бояться.
Как-то мы
проживем нашу жизнь, что из нас
будет…
Кулыгин(в смущении). Ничего, пусть поплачет, пусть… Хорошая моя Маша, добрая моя Маша… Ты моя жена, и я счастлив, что бы там ни
было… Я не жалуюсь, не делаю тебе ни одного упрека… Вот и Оля свидетельница… Начнем
жить опять по-старому, и я тебе ни одного слова, ни намека…
Ирина(кладет голову на грудь Ольги). Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не
будет тайн, а пока надо
жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна,
буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она,
быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я
буду работать,
буду работать…
Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас
было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто
будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто
живет теперь.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он
живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Служив отлично-благородно, // Долгами
жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок
был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И в Летний сад гулять водил.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин
жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе
выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан я; // Для призраков закрыл я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа // Мне
было б грустно мир оставить. //
Живу, пишу не для похвал; // Но я бы, кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.
Высокой страсти не имея // Для звуков жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И
был глубокий эконом, // То
есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем
живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал в залог.