Неточные совпадения
Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на
лице его привычная деловая сухость боролась
с благодушием человека, только что простившегося
с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра;
лицо его было красно и имело озябший вид.
Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок, в бричке находился еще один пассажир — мальчик лет девяти,
с темным от загара и мокрым от слез
лицом.
Отец Христофор проснулся
с такою же улыбкою,
с какою уснул.
Лицо его от сна помялось, поморщилось и, казалось, стало вдвое меньше. Умывшись и одевшись, он не спеша вытащил из кармана маленький засаленный псалтирь и, став
лицом к востоку, начал шепотом читать и креститься.
Целую четверть часа о. Христофор стоял неподвижно
лицом к востоку и шевелил губами, а Кузьмичов почти
с ненавистью глядел на него и нетерпеливо пожимал плечами. Особенно его сердило, когда о. Христофор после каждой «славы» втягивал в себя воздух, быстро крестился и намеренно громко, чтоб другие крестились, говорил трижды...
Это был хозяин постоялого двора Мойсей Мойсеич, немолодой человек
с очень бледным
лицом и
с черной, как тушь, красивой бородой.
Вместо обещанного медведя Егорушка увидел большую, очень толстую еврейку
с распущенными волосами и в красном фланелевом платье
с черными крапинками; она тяжело поворачивалась в узком проходе между постелью и комодом и издавала протяжные, стонущие вздохи, точно у нее болели зубы. Увидев Егорушку, она сделала плачущее
лицо, протяжно вздохнула и, прежде чем он успел оглядеться, поднесла к его рту ломоть хлеба, вымазанный медом.
Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел
лицо Соломона и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти и когда тень от его длинного носа пересекла всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная
с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, — вероятно, на нечистого духа.
Вдруг, совсем неожиданно, на полвершка от своих глаз, Егорушка увидел черные бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные женские щеки
с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему
лицу разливалась улыбка. Чем-то великолепно запахло.
У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее и
с длинным хлыстом в руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон.
Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто
с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.
Когда он оглянулся, Егорушка увидел длинное красное
лицо с жидкой козлиной бородкой и
с губчатой шишкой под правым глазом.
Деревянно шагавший человек
с подвязанным
лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул на нее и всплеснул своими палкообразными руками.
Дымову и чернобородому, вероятно, стало совестно, потому что они громко засмеялись и, не отвечая на ропот, лениво поплелись к своим возам. Когда задняя подвода поравнялась
с тем местом, где лежал убитый уж, человек
с подвязанным
лицом, стоящий над ужом, обернулся к Пантелею и спросил плачущим голосом...
А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое
лицо и силу,
с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку.
За прилавком, опершись животом о конторку, стоял откормленный лавочник
с широким
лицом и
с круглой бородой, пo-видимому великоросс.
Она молодая, красивая,
с порохом, а я старый, скоро тридцать годов будет, да и красив очень, борода окладистая — гвоздем,
лицо чистое — все в шишках.
Лицо его
с небольшой седой бородкой, простое, русское, загорелое
лицо, было красно, мокро от росы и покрыто синими жилочками; оно выражало такую же деловую сухость, как
лицо Ивана Иваныча, тот же деловой фанатизм.
У дяди Кузьмичова рядом
с деловою сухостью всегда были на
лице забота и страх, что он не найдет Варламова, опоздает, пропустит хорошую цену; ничего подобного, свойственного людям маленьким и зависимым, не было заметно ни на
лице, ни в фигуре Варламова.
Беседа Варламова
с верховым и взмах нагайкой, по-видимому, произвели на весь обоз удручающее впечатление. У всех были серьезные
лица. Верховой, обескураженный гневом сильного человека, без шапки, опустив поводья, стоял у переднего воза, молчал и как будто не верил, что для него так худо начался день.
Вдруг рванул ветер, и
с такой силой, что едва не выхватил у Егорушки узелок и рогожу; встрепенувшись, рогожа рванулась во все стороны и захлопала по тюку и по
лицу Егорушки.
Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана
с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров,
с закрытыми
лицами, поникшими головами и
с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.
А Егорушка слушал, дремал и рассматривал
лицо старухи, ее бородавку
с волосками, полоски от слез…
Неточные совпадения
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега
с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады мы // Проказам матушки зимы. // Не радо ей лишь сердце Тани. // Нейдет она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом
с кровли бани // Умыть
лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят,
с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем
лице лишь гнева след…
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В
лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать
с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка,
с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное
лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, //
Лицо твое как маков цвет». —